Глава 8. Права и традиции
К директору меня вызвали на большой перемене после третьего урока. Встретили меня в гимназии, в общем, с радостью, если говорить о своем брате-гимназисте, и с некоторой настороженностью, если говорить об учителях. Первое я прекрасно понимал, зато второе меня несколько озадачивало. Вот в кабинете директора я причины учительской настороженности и узнал.
— Итак, Левской, вы пропустили два месяца учебных занятий, — директор Второй Московской мужской гимназии Антон Дмитриевич Силаев был твердо убежден в том, что сидеть в его присутствии гимназисты имеют право лишь в тех редких случаях, когда он ведет у них урок, так что я стоял перед директорским столом и старательно поедал начальство глазами. Честное слово, так бы и сожрал без соли! — В силу этого обстоятельства педагогический совет гимназии готов ходатайствовать перед Московской учебной управой о переносе ваших выпускных испытаний на август, для чего вашему уважаемому отцу следует подать соответствующее прошение в течение не позднее семи дней, начиная с завтрашнего.
— Прошу прощения, Антон Дмитриевич, но проходить выпускные испытания желаю на общих основаниях в установленный срок! — почти по-военному отчеканил я.
Директор уставился на меня странным взглядом, в котором читались одновременно удивление и непонятно, что еще… Мне показалось, что облегчение.
— Хм, похвально, весьма похвально, — директор явно волновался.
Ну да, вопрос о сроках моих экза… нет, надо отвыкать от привычной терминологии, чтобы сдуру не ляпнуть вслух, так вот, вопрос о моих испытаниях мы с отцом рассмотрели еще перед моим возвращением к учебе. Боярин Левской объяснил мне, что перенос испытаний на август вместо июня правилами допускается и право на него у меня есть, но проблем такой перенос мне может принести едва ли не больше, чем преимуществ. Во-первых, отец для этого должен подать прошение на имя директора гимназии, а для отца просить о чем-то человека, стоящего на пару ступеней ниже по социальной лестнице, как-то не очень уместно. Во-вторых, экзаменовать меня в августе будет комиссия, половину членов которой составят учителя не из моей гимназии. Чего ждать от совершенно неизвестных людей, никто не знает. В-третьих, за такой перенос мне автоматически отминусуют пять баллов из общей суммы набранных, соответственно, о высшей оценке даже думать не придется, да и просто высокую оценку получить будет намного сложнее. Ну и, в-четвертых, запись о том, что мне из-за большого пропуска по болезни были перенесены выпускные испытания, будет преследовать меня всю жизнь, навечно прописавшись в моем послужном списке, что тоже не есть хорошо. В общем, закончилось обсуждение логично — я заверил отца, что в переносе выпускных испытаний не нуждаюсь, а отец мне поверил. Ну да, я ж такой умище продемонстрировал!
А еще отец объяснил мне, какие проблемы с переносом испытаний поимеет гимназия. Ну, что гимназическому педсовету придется подать наверх кучу бумаг, требующих скрупулезно правильного оформления, это полбеды. Беда в другом. Что является показателем успешной работы гимназии? Правильно, успеваемость ее учеников и выпускников. Поэтому учителя на выпускных испытаниях всегда готовы закрыть глаза не некоторые шероховатости в ответах испытуемых, дабы не портить выпускникам оценки. А вот учителя из других гимназий, которые придут на испытания в случае их переноса, в высоких оценках выпускников Второй гимназии не заинтересованы никак, наоборот, для них лучше, если результаты наших выпускников окажутся ниже, чем в их гимназиях. И поэтому… Ну, вы меня поняли. Так что да, похоже, что облегчение во взгляде директора я опознал правильно.
— Что же, Левской, вы меня порадовали. Вы свободны, — совсем уж благостным тоном закончил директор, и я с чистой совестью покинул его кабинет.
Времени на разговор ушло немного, перемена продолжалась, и в класс, где должен был пройти урок истории, я шел не спеша. Поэтому процессию, двигавшуюся мне навстречу, успел рассмотреть во всех подробностях. Впереди, весело болтая, шли четверо пятиклассников, а за ними с трудом переставлял ноги второклассник, нагруженный пятью ранцами — одним на спине и четырьмя в руках, по два в каждой. Лицо мальчишки показалось мне знакомым, но никак не получалось вспомнить, где я мог его видеть.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Давай, Лапин, ноги-то повеселее переставляй! — повернулся к нему один из пятиклассников. — Тебе ж потом самому на урок успеть надо будет! А то вот мы тебя сейчас подгонять начнем!
Компания дружно загоготала. Не скажу, что меня прямо так уж сильно разозлила несправедливость, но этот Лапин определенно был мне знаком, пусть я и не помнил, откуда, и это решило дело.
— Так, молодые люди, стоять! — начал я восстанавливать закон и порядок. — Ранцы свои взяли и марш в класс!
— Ты что, Левской?! — память Алеши подсказала: Николка Хомич, младший брат моего приятеля Федьки. — Это ж самого Селиванова-первого хапник!
Вот это я попал! Причем аж два раза попал. «Хапник» в гимназии — это что-то вроде холопа, обычно младший при старшем. Занимается мелким обслуживанием «барина» — ранец понести, сапоги почистить, еще что по мере надобности. Попасть в хапники можно двумя способами — либо наняться за деньги, либо обидеть того, кто затем станет барином. Ну как обидеть? Случайно, глядя в другую сторону, толкнуть на перемене, или там на ногу наступить… Выйти из этого не самого почтенного состояния можно было тремя способами: при свидетелях победить барина в кулачном бою или фехтовании, что, сами понимаете, нереально при изрядной разнице в возрасте; выкупиться за деньги или просто надоесть барину и быть «расхапнутым». Жуть, скажете? Может, и жуть, но священная гимназическая традиция, понимаешь, а я ее нарушил. Это у нас раз.
А два — я нарушил права Мишки Селиванова, он же Селиванов-первый (Селиванов-второй — его младший брат Гришка из четвертого класса) из второго сорока седьмого класса, то есть седьмого «Б» по-нашему, я вот из первого сорока, то есть из седьмого «А». Отдельные классы тут именуют «сороками» (с ударением на первом слоге, как число), пусть в них и не всегда по сорок человек. Селиванов-первый, здоровяк, привыкший жить по принципу «сила есть, ума не надо», был вечной проблемой учителей, учеников и их родителей. От своих родителей ему, ясное дело, тоже регулярно доставалось, но никакого воздействия это не имело. Опять же, Селивановы — бояре, пусть и не самого большого калибра, так что, заявив права на Мишкиного хапника, я вступил в конфликт с формально равным, и он вправе затребовать с меня удовлетворение. Кстати, а насчет прав сейчас и проверим…
— Что-то я Селиванова-первого среди вас не вижу, — хмыкнул я.
— А мы хапника напрокат взяли! — обиженно протянул один из пятиклашек. — За пряники! По-честному!
Ну да. Любовь Мишки Селиванова к пряникам была известна всей гимназии, и шуточек на эту тему хватало, несмотря на Мишкины кулаки. Ну что ж, дороги назад у меня нет, так что плакали, мальчики, ваши пряники…
Перечить старшим среди гимназистов не принято даже в случае численного превосходства, и пятиклассникам пришлось разобрать ранцы и дальше нести их самим. Что ж, еще минут пять у меня имелось, пора было поинтересоваться, кого это я избавил от лишних тяжестей.
— Лицо мне твое знакомо, — сказал я второкласснику, и не собиравшемуся покинуть место происшествия. — Назови себя.
— Иван Лапин, — так, не знаю я никакого Лапина! — А вы правда боярич Левской?
Ого, я тут, похоже, знаменитость! Но все оказалось проще…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Так, Лапин, если уж носишь такой же кафтан, как и я, изволь говорить мне «ты»! — напомнил я мальцу правила гимназического этикета. Вообще-то, то, что носили он и я, в прошлой жизни я бы назвал кителем, но тут в ходу было слово «кафтан». — Откуда ты меня знаешь?
— Так это… сеструха моя, Лидка, при вас… при тебе сиделкою была.
Ну точно! Вот почему малый показался мне знакомым! Да уж, похож на сестру, еще как похож! Впрочем, пора было расходиться, перемена приближалась к концу, а опаздывать на урок, да еще и братишку моей доброй и заботливой сиделки под это подставлять, явно не стоило…
