Нетрудно узнать в образе Кархарота черты эддического исполинского волка Фенрира. Порождение Локи и великанши, этот волк во время Гибели Богов будет противником Одина и убьет владыку богов (после чего его поразит один из сыновей Одина – Видар). B «Младшей Эдде» также сообщается о том, что перед Последней Битвой некий волк проглотит солнце, а другой волк – луну. B этом можно усмотреть источник цитаты к образу Кархарота, проглатывающего светящийся Алмаз, который затем станет звездой на небе. Фенрир ли этот волк? Так сообщают комментаторы академического издания «Старшей Эдды»[48], однако в тексте песни говорится о «мерзостном» из рода Фенрира. Оставим вопрос открытым. Есть более интересные сближения.
B «Младшей Эдде» подробно излагается миф о том, как асы пытались связать Волка, пока тот был еще мал. Сделав одну за другой две цепи, они предложили Фенриру показать свою силу, разорвав их. Что Волк и сделал. Тогда асы обратились к карликам за помощью, и те сделали магическую ленту. Когда асы предложили Фенриру порвать ее, Волк почуял хитрость и потребовал, чтобы один из богов положил свою руку ему в пасть как залог того, что асы не желают ему, Фенриру, вреда. Бог войны Тюр сделал это. Фенрир не смог разорвать ленту и откусил Тюру руку.
Параллель к образу однорукого Берена очевидна. Толкин как всегда берет мифологический мотив и ставит его в совершенно другую сюжетную коллизию. Ho масштабность образов Кархарота и Фенрира дает основания говорить о цитате. Интересно, что ранее мы видели, как у Толкина скандинавские цитатные образы приобретают больший размах, чем в первоисточнике, здесь же вселенское чудище превращается хоть и в ужаснейшего из волков Средиземья, но не настолько грандиозного, чтобы уничтожать богов.
Ho не менее значимо и сопоставление тех, кто теряет руку в зубах Волка – Берена и Тюра. Пусть о первом мы знаем очень много, а о втором – очень мало (с Тюром не связано никаких мифов, кроме приведенного), сам мотив однорукого крайне важен. Как блистательно показал Ж. Дюмезиль[49], если в мифологическом тексте тот или иной признак маркирован анормальностью (в частности, число глаз или рук не равно двум), то это означает сверхпроявление этого признака. Скандинавский бог войны Тюр – воплощение сверхсилы, и именно поэтому у него – одна рука. Образ однорукого Тюра несомненно старше этиологического сказания о том, как именно он лишился правой руки, история связывания Фенрира – не больше чем позднейшее объяснение.
Берен среди героев «Сильмариллиона» занимает, пожалуй, центральное место. Его подвиг – добывание Сильмарила – значителен сам по себе, но надо помнить, что Сильмарил затем станет звездой Гиль-Эстель, на челе у Эарендила Благословенного. Выше мы писали о том, что для Толкина «разворачивание» мира Средиземья началось именно с образа звезды – Эарендила. Если же мы посмотрим на историю мира изнутри, то именно потомки Берена и Лучиэни – короли Второй и Третьей Эпохи, то есть история любви этого человека и эльфийской принцессы буквально определяет судьбу мира.
Конечно, авторского литературного персонажа неуместно сравнивать с богом, которомувеками поклонялись северные народы, но если мы посмотрим на Берена и Тюра в рамках семиотической системы каждого, то Берен, пожалуй, окажется значимее.
Ho в «Сильмариллионе» есть и другой однорукий.
Это Маэдрос, старший из сыновей Феанора. Обстоятельства, при которых он потерял правую руку, совершенно иные (спасение из темницы Врага), так что единственный миф о Тюре не имеет к нему никакого отношения. И все же мы полагаем, что анализ образа Маэдроса в контексте представлений об одноруком Тюре не только возможен, но и обязателен для лучшего понимания мира Толкина.
Сыновья Феанора, связанные Клятвой, не только сражаются против Врага, но и, стремясь добыть Сильмарил, принесенный Береном в Белерианд, дважды нападают на эльфийские города, где в то время находится Алмаз, а затем, во время Войны Гнева, когда два других Сильмарила вырваны у Врага, – на эльфийский лагерь. И хотя характер Маэдроса обрисован Толкином как гуманный по сравнению с его отцом и некоторыми братьями, ответственность за все три Братоубийства лежит на нем как на старшем из братьев[50]. To есть образ Маэдроса мы можем рассматривать как персонификацию ярости сыновей Феанора – единственных среди всех героев Средиземья, кто обращал мечи против своих, поскольку верность Клятве для них – главная ценность.
И здесь мы сталкиваемся с глобальным расхождением средневекового и современного менталитета.
Прогресс цивилизации заключается в том, что человек учится врать. Дикарь, то есть представитель традиционной культуры, врать не способен[51], и если слово необходимо сдержать ценою жизни (своей или чужой) – он так и поступит. Для современного менталитета это настолько чуждо, что существует поговорка «держаться на честном слове», то есть практически ни на чем, рухнуть в любой момент.
Точно так же для традиционного общества родовые ценности – определяющи. Хорошо известен сюжет из «Эдды», где героиня Гудрун, чтобы отомстить мужу за убийство своих братьев, убивает детей, рожденных ею от него: брат – более близкий родич, чем сын и тем более супруг. Отец, разумеется, еще более близкий.
Поэтому Маэдрос, проливающий кровь эльфов во исполнение Клятвы, данной им вслед за отцом, поступает по законам родового (и в частности, скандинавского) общества абсолютно правильно. B восьмом веке это был бы положительный герой.
Ho Толкин – человек XX века, носитель иного менталитета. Как ученый, глубоко знающий обе «Эдды» и другие памятники скандинавской культуры, он прекрасно понимает логику поступков Маэдроса и его братьев и с историко-этнографической точностью воспроизводит ее в своих текстах. Ho как современный человек и христианин он не может этого одобрять. B этом, вероятно, причина того, что образы Феанора и его сыновей прописаны им достаточно скупо.
Ho и сдержанность Толкина в описании характеров в «Сильмариллионе» роднит его текст с лучшими из песней «Старшей Эдды». Мы упомянули эддическую Гудрун, задержимся на ее образе еще немного.
Супруга великого героя Сигурда, она проявляет любовь к нему только начиная со сцены его убийства. B «Краткой песни о Сигурде», где Сигурда пронзают мечом на ложе, Гудрун, увидев это, всплескивает руками так сильно, что зазвенели кубки на полке и во дворе загоготали гуси, – лишь этим древний певец рисует ее ужас и отчаянье. Когда она стоит над телом мертвого мужа («Первая песнь о Гудрун»), ее горе столь велико, что у нее нет слез и прочие женщины пытаются заставить ее выплакаться. Этот скупой психологизм передает силучувств несравнимо сильнее, чем пространные описания.
Посмотрим «Сильмариллион». Феанор приказывает сжечь корабли, на которых они приплыли в Белерианд, Маэдрос пытается его остановить, поскольку большая часть эльфов осталась по ту сторону моря, в холодном краю, не имея возможности вернуться назад, и среди них – Фингон, двоюродный брат и близкий друг Маэдроса. Феанор отвечает отказом. Чувства Маэдроса по этому поводу Толкин передает так: «Тогда Маэдрос отошел и – один – стоял в стороне». Как видим, психологизм вполне в духе «Эдды».
Ho мы задержались на сопоставлении образов Маэдроса и Гудрун отнюдь не только потому, что стилистически сходны описание их горя. Дальнейшая судьба обоих – при всем несходстве событий – шокирует верностью долгу и жестокостью.
Сигурд, гибель которого столь тяжело переживает Гудрун, убит ее родными братьями. Ho по закону родового общества брату мстить нельзя, и древнескандинавская героиня так и поступает (в «Песни о Нибелунгах», где эти законы забыты, героиня поступит ровно наоборот). Зато когда ее второй муж убивает ее братьев, Гудрун мстит ему со всей жестокостью, о которой мы уже упоминали. Точно так же Маэдрос, когда узнает, что Сильмарил находится в гавани, где укрылись в том числе эльфы его народа – те самые, за которых он просил отца, – идет на эту крепость войной, переступив через личные чувства к сородичам.
И хотя между сюжетикой Маэдроса и Гудрун нет ничего общего, образы эти стоит признать в высшей степени сходными. Перед нами истории о том, как персонажа, изначально мягкого по характеру, верность родовой мести превращает кровавое чудовище.
Итак, сыновья Феанора – это воплощение не только скандинавского понятия героизма, но скандинавского понятия чести и долга. И то, что старший из них лишен правой руки, делает его достойным (разумеется, в категориях викингов) преемником образа Тюра, бога войны.
Сравнение отношения образов Маэдроса и Берена к Тюру приводит нас к уже знакомому выводу: Берен цитатнее, но Маэдрос ближе по сути. Как видим, прямые цитаты играют в мире Толкина несравнимо меньшую роль, чем цитаты неявные, когда заимствуются ценностные категории той или иной культуры.
