На бледных губах Ланфранка промелькнула меланхолическая улыбка, и он продолжил:
— Теперь земная любовь угасла в мире. И, сказать по правде, я более сочувствую герцогу, чем влюбленному. Естественно, сначала я беспрекословно слушался Маугера: прежде всего потому, что за него стоял закон. Когда же я решился остаться в твоем герцогстве, несмотря на приказание удалиться, то дал себе слово помочь тебе: я начал сознавать, что на твоей стороне право человека… Герцог! Союз с Матильдой Фландрской утвердит твой трон и, что вполне возможно, поможет тебе завладеть еще новым скипетром. Так как твое герцогское достоинство еще не вполне признано, то тебе необходимо соединиться узами родства с древними линиями императоров и королей. Матильда Фландрская происходит от Карла Великого и Альфреда. Франция угрожает тебе войной — женись на дочери Балдуина, племяннице Генриха Французского, и враг, породнившись с тобой, поневоле сделается твоим союзником. Это еще не все. Видя Англию, в которой царствует бездетный король, любящий тебя более самого себя, ее дворянство, дарящее своей благосклонностью то датчан, то саксов, ее народ, не обращающий внимания на древность рода… при виде всего этого, тебе, конечно, не раз приходило в голову, что Норманнскому герцогу нетрудно будет сесть на английский престол. Матильда в родстве и с королем Эдуардом, что тоже немаловажно для тебя… Довольно ли я перечислил, чтобы доказать, как хорошо было бы, если бы папа ослабил слегка строгость церковных уставов? Ясно ли тебе теперь, что могло бы побудить меня присоветовать римскому двору относиться более сочувственно к твоей любви и увеличению твоего могущества? Понял ли ты, что и смиренный священник вправе смотреть на дела сильных мира сего — смотреть глазами человека, умеющего сделать маленькое государство большим?
Вильгельм не был в состоянии отвечать: он с каким-то суеверным ужасом смотрел на этого маленького ломбардца, так ловко проникнувшего во все тайны и тонкости той политики, что примешивалась даже к его страстной любви. Ему казалось, что он слышит отголосок своего собственного сердца, — так верно угадал Ланфранк его самые заветные мысли.
Священник продолжал:
— Вот я и подумал: «Ланфранк, пришло время доказать, что ты, слабый бедняк, недаром пришел к убеждению, что знание может больше способствовать успеху политических предприятий, чем полная сокровищница и громадные армии…» Да, я твердо верю во всемогущество науки!.. Из сказанного бароном ты можешь понять, что если папа отлучит тебя от церкви, ты лишишься всех своих вассалов. И как только это случится, исчезнут твои армии, сокровища, накопленные тобой, уравняются в цене блеклым листьям… Кроме того, герцог Бретонский заявит претензию на норманнский трон, и герцог Бургундский заключит союз с французским королем и соберет изменившие тебе легионы под хоругвь римской церкви… Как только над тобой прозвучит анафема, ты потеряешь корону и скипетр.
Вильгельм тяжело вздохнул и крепко стиснул зубы.
— Но пошли меня в Рим, — продолжал ученый, — и угрозы Маугера окажутся ложными. Женись тогда на Матильде и смейся над интердиктом твоего дяди-изменника; поверь, папа благословит твое брачное ложе, если я возьмусь за дело. Когда ты убедишься, что я сдержал свое слово, то не награждай меня повышением сана, а способствуй умножению полезных книг, учреждай больше школ и позволь мне, твоему слуге, основать царство науки так же, как ты положишь основание царству непобедимых воинов.
Герцог, вне себя от восхищения, вскочил, крепко сжал ученого в объятиях, поцеловав его так называемым поцелуем мира, которым в то время короли приветствовали друг друга.
— Ланфранк! — воскликнул он. — Знай, что я буду всегда любить тебя, буду всегда благодарен тебе, если б даже твое прекрасное намерение не удалось!.. Слушая тебя, я невольно краснею, припоминая, с какой гордостью я хвастался тем, что никто не в состоянии натянуть тетиву моего лука… Что значит телесная мощь? Ее нетрудно пересилить теми или иными средствами, но ты… О, дай мне хорошенько полюбоваться тобой!
Вильгельм долго всматривался в бледное лицо Ланфранка, внимательно оглядывая его маленькую, худую фигуру, и потом обратился к барону со словами:
— Не совестно ли тебе перед этим невеликим человеком?.. Ведь настанет день, когда он будет попирать в прах наши железные панцири!
Он задумался и, пройдя несколько раз взад и вперед по комнате, остановился перед нишей, в которой стояло Распятие и образ Богородицы.
— Вот, это так, принц! — проговорил ученый. — Ты теперь стоишь перед символом неограниченного могущества — здесь ищи разрешения всех загадок и обдумай, какую ответственность ты принимаешь на себя. Мы оставляем тебя, чтобы не помешать тебе молиться и размышлять.
Ланфранк взял под руку Тельефера и с глубоким поклоном барону вышел из комнаты.
Глава III
На следующее утро герцог долго беседовал с глазу на глаз с Ланфранком, этим замечательным ученым, который один стоил всех мудрецов Греции, и после этой беседы приказал своей свите готовиться в обратный путь.
Громадная толпа глазела на выступившую из ворот дворца кавалькаду, которая ожидала сигнала, чтобы следовать за герцогом. Во дворе дворца стояли лошадь герцога, снежно-белый скакун епископа Одо, серый жеребец фиц Осборна и, к чрезвычайному удивлению всех зевак, еще маленький, просто оседланный конь. Как он мог попасть сюда? Гордые скакуны даже стыдились его соседства: лошадь герцога навострила уши и громко ржала; жеребец барона хватил бедного, невзрачного коня копытом, когда тот приблизился к нему, чтобы завести знакомство, а скакун прелата кинулся на него с таким бешенством, что вызвал замешательство берейтеров.
Герцог между тем медленно шел на половину короля. Приемная Эдуарда была наполнена монахами и рыцарями. Из всего собрания особенно бросался в глаза высокий старик, борода и одежда которого выдавали в нем одного из тех бесстрашных воинов, что сражались под знаменами Канута Великого и Эдмунда, прозванного Железным Ребром. Вся внешность его была до такой степени необыкновенна, что герцог при виде его очнулся от своей задумчивости и обратился к подбежавшему к нему Рольфу с вопросом, что это за человек, который не представился ему, хотя, что очевидно, принадлежит к числу избранных.
— Как? Ты не знаешь его? — живо воскликнул Рольф. — Да это ведь знаменитый соперник Годвина… Это великий датский герой, настоящий сын Одина — Сивард, граф Нортумбрийский.
— О, вот это кто! — воскликнул герцог. — Я слышал о нем немало лестного и чрезвычайно сожалел бы, если б пришлось оставить веселую Англию, не насладившись беседой с ним.
