Читаем без скачивания В водовороте - Алексей Писемский

Елизавета Петровна между тем была в превосходнейшем расположении духа.

- Я не помню, говорила ли я тебе, - начала она, обращаясь к дочери и каким-то необыкновенно развязным тоном, - что у покойного мужа было там одно дело, по которому у него взято было в опеку его имение.

- Нет, не говорили, - отвечала ей серьезно Елена, действительно никогда ничего подобного не слыхавшая от матери.

- Как же, очень порядочное имение! - воскликнула Елизавета Петровна. И вообрази себе: сегодня является ко мне письмоводитель квартального и объявляет, что дело это решено в нашу пользу; доставил мне часть денег и говорит, что и еще мне будет доставлено!..

- Это хорошо! - проговорила Елена с удовольствием.

- Как же, ангел мой, не хорошо! Кроме уже помощи, которую мы теперь получим, у нас будет каждогодный доход.

Перед дочерью Елизавета Петровна выдумала о каком-то имении покойного мужа затем, чтоб Елене не кинулся в глаза тот избыток, который Елизавета Петровна, весьма долго напостившаяся, намерена была ввести в свою домашнюю жизнь: похоти сердца в ней в настоящее время заменились похотями желудочными!

- Теперь еще я хотела тебя спросить, - продолжала она каким-то даже умильным голосом, - отчего у нас князь не бывает совсем?

- Он заметил, что вам не нравятся его посещения, - отвечала Елена.

- Господи помилуй! Господи помилуй!.. И не думала, и не думала! воскликнула Елизавета Петровна, всплеснув даже руками.

- Как же вы не думали? Вы стерегли нас, как я не знаю что! - возразила ей Елена.

- Да мне просто любопытно было посидеть и послушать ваших умных разговоров, больше ничего! - отвечала г-жа Жиглинская невиннейшим голосом.

Елена на это ничего не сказала и только нахмурилась: она очень хорошо видела, что мать тут лжет отъявленным образом.

- Если в этом только, то пускай приезжает, я глаз моих не покажу. Что, в самом деле, мне, старухе, с вами, молодыми людьми, делать, о чем разговаривать?

Елена и на это тоже молчала. Она одного только понять не могла, отчего в матери произошла такая перемена, и объясняла это приятным настроением ее духа вследствие получения по какому-то делу денег.

- Ты, пожалуйста, попроси князя бывать у нас. Мне очень грустно, очень неприятно, что он так понимает меня! - продолжала Елизавета Петровна.

- Хорошо, я ему скажу... - проговорила Елена.

Она сама гораздо бы больше желала, чтобы князь бывал у них, а то, как она ни вооружалась стоическим спокойствием, но все-таки ей ужасно тяжело и стыдно было середь белого дня приходить в Роше-де-Канкаль. Ей казалось, что она на каждом шагу может встретить кого-нибудь из знакомых, который увидит, куда она идет; что швейцар, отворяя ей дверь, как-то двусмысленно или почти с презрением взглядывал на нее; что молодые официанты, стоящие в коридоре, при проходе ее именно о ней и перешептывались.

- Непременно скажи, прошу тебя о том! - восклицала Елизавета Петровна почти умоляющим голосом. - Или вот что мы лучше сделаем! - прибавила она потом, как бы сообразив нечто. - Чтобы мне никак вам не мешать, ты возьми мою спальную: у тебя будет зала, гостиная и спальная, а я возьму комнаты за коридором, так мы и будем жить на двух разных половинах.

- Хорошо, мне все равно! - отвечала Елена, сначала и не понявшая, для чего мать это затевает.

Елизавету же Петровну, как видно, сильно заняло ее новое предположение, так что, выйдя из-за стола, она, не теряя ни минуты, позвала Марфушу и дворника и заставила их вещи свои перетаскивать в комнату Елены, а вещи Елены - в свою комнату, и при этом последнюю заметно старалась убрать как можно наряднее; для этой цели Елизавета Петровна оставила в этой комнате свой ковер, свой ломберный стол и на нем вазы с восковыми цветами.

Елена все это время полулежала в гостиной на диване: у нее страшно болела голова и на душе было очень скверно. Несмотря на гнев свой против князя, она начинала невыносимо желать увидеть его поскорей, но как это сделать: написать ему письмо и звать его, чтобы он пришел к ней, это прямо значило унизить свое самолюбие, и, кроме того, куда адресовать письмо? В дом к князю Елена не решалась, так как письмо ее могло попасться в руки княгини; надписать его в Роше-де-Канкаль, - но придет ли еще туда князь?

Тот, впрочем, без всякого зову сам не заставил себя долго дожидаться. Елизавета Петровна едва только успела покончить свои хлопоты по поводу убранства нового помещения Елены, как раздался довольно сильный звонок.

Елена при этом сейчас же привстала на диване; Марфуша бросилась отворять дверь; г-жа Жиглинская тоже, будто бы случайно, выставилась в переднюю.

Это, как и ожидали все, приехал князь.

- Дома Елена Николаевна? - спросил он.

- Дома, пожалуйте! - ответила за Марфушу Елизавета Петровна.

Князь вошел.

- Благодарю! - сказала, проворно и почти насильно схватив его руку, Елизавета Петровна. - Я Елене не говорила, и вы не говорите, - прибавила она почти шепотом.

- Зачем же говорить ей! - произнес князь и поспешил уйти от Елизаветы Петровны.

- Вы больны? - сказал он обеспокоенным голосом, входя в гостиную к Елене и протягивая ей руку.

- Больна! - отвечала ему та довольно сухо.

- Но чем же?

- Голова болит! - говорила Елена. Намерение ее разбранить князя, при одном виде его, окончательно в ней пропало, и она даже не помнила хорошенько, в каких именно выражениях хотела ему объяснить поступок его. Князь, в свою очередь, тоже, кажется, немножко предчувствовал, что его будут бранить. Вошедшая, впрочем, Марфуша прервала на несколько минут их начавшийся разговор.

- Маменька приказала вам сказать, - обратилась она к Елене, - что они со мной сейчас уезжают к Иверской молебен служить, а потом к Каменному мосту в бани-с.

Князь при этом не удержался и улыбнулся, а Елена сконфузилась.

- Как ты, однако, глупа, Марфуша! - проговорила она.

При этом Марфа уже покраснела и сейчас же скрылась, а через несколько минут действительно Елизавета Петровна, как это видно было из окон, уехала с ней на лихаче-извозчике. Дочь таким образом она оставила совершенно с глазу на глаз с князем.

- Ну, подите сюда и сядьте около меня! - сказала ему Елена.

Князь подошел и сел около нее.

Елена положила ему голову на плечо.

- Что, много изволили с супругой вашей вчера любезничать? - спросила она его насмешливо.

- Напротив-с, очень мало! - отвечал он ей тоже насмешливо.

- Я думаю!.. - воскликнула Елена. - Ах, какой, однако, ты гадкий человек - ужас! - прибавила она, протягивая свои красивые ноги по дивану.

- Но чем же, однако, позвольте вас спросить? - сказал князь, все еще желавший и продолжавший отшучиваться.

- А тем, что... ну, решился провести этот день с женой. И скажи прямо, серьезно, как вон русские самодуры говорят: "Хочу, мол, так и сделаю, а ты моему нраву не препятствуй!". Досадно бы, конечно, было, но я бы покорилась; а то приехал, сначала хитрить стал, а потом, когда отпустили, так обрадовался, как школьник, и убежал.

- Ты в самом деле меня за какую-то дрянь совершенную почитаешь... проговорил князь уже не совсем довольным голосом.

- Да ты дрянь и есть! - подхватила Елена и сама при этом, как бы не удержавшись, взглянула ему с нежностью в лицо.

- Так вот же тебе за это по русскому самодурству, если оно так тебе нравится! - сказал князь и слегка приложил свою руку к щечке Елены.

Она схватила его руку и начала ее целовать, целовать!

- Милый мой, ангел мой, я ужасно тебя люблю! - шептала она.

- А я разве меньше тебя люблю? - шептал тоже князь, целуя ее в лицо.

- Меньше!.. Постой, однако, - проговорила Елена, приподнимаясь с дивана, - мне что-то тут нехорошо, - прибавила она, показывая на горло. Ужасно какой противный вкус во рту.

- Но ты не скушала ли чего-нибудь?

- Нет, у меня с неделю это чувство... Какое-то отвращение почти от всякой пищи!

- Может быть, это симптомы чего-нибудь? - спросил князь.

- Может быть!.. Но, друг мой, - продолжала Елена каким-то капризным голосом, - мне хочется жить нынче летом на даче в Останкине. Я, помню, там в детстве жила: эти леса, пруды, дорога в Медведково!.. Ужасно как было весело! Я хочу и нынешнее лето весело прожить.

- Что ж, и отлично! - подхватил князь.

- А ты будешь ли ко мне каждый день ездить? - спросила Елена.

- Я и сам там найму, чем мне ездить, - отвечал князь.

- Скажите, пожалуйста!.. Но вы забыли, как княгиня еще позволит вам это.

- Я княгиню и спрашивать не буду, а скажу ей только, что мы переедем туда.

- Ах, какой ты здесь храбрый, ужасно какой храбрый! - воскликнула Елена.

Князю заметно уж стало и не нравиться такое подсмеиванье над ним.

- Ревность никак не высокое чувство и извинительна только самым необразованным людям! - проговорил он, нахмуривая лоб.

- Я это знаю очень хорошо! - возразила Елена. - Но она в таком только случае не извинительна, когда кто прямо говорит: "Я вас не люблю, а люблю другую!", а если говорят напротив...