— Отец, ты не совсем прав, — обеспокоенно вмешалась Сигрид. — Братья Ломены женаты, и это отнюдь не мешает им радоваться жизни и делать деньги.
— Ладно, ладно, — проворчал Свенсон. — Твоя мать была весьма достойной женщиной. Но если уж я уродился таким бродягой, так что же делать? Я с двенадцати лет в море. Знаю, что такое запах смолы и рыбацких сетей и что такое ветер с норда, сорок тысяч сушеных каракатиц! Любование полярным сиянием через форточку — это не в натуре Улафа Свенсона. Итак, я появился на Аляске, а затем и на Чукотке. Правда, на первых порах в Новом Свете мне было скверно, я сидел на мели... А потом я научился выменивать у чукчей на «огненную воду» меха. Я построил шхуну по собственному проекту, чтобы плавать по опасному Берингову проливу. Борта снаружи обшил дубом. Отличная скорлупка, доложу я вам. Потом на Чукотку пришли большевики и любезно дали мне под зад коленом. Но я вскоре пригодился им. Чукотские меха очень удобно продавать на ежегодных пушных аукционах в Канаде. А Соединенные Штаты дипломатических отношений с большевиками не установили. Однако дипломаты как-то договорились, и вот я покупаю меха у Наркомторга, продаю на аукционе. Но большевикам нужно золото, а не «огненная вода»...
Пока мужчины разговаривали об Аляске и Чукотке, о мехах и о золоте, Сигрид присела на низкую деревянную скамеечку возле камина и задумчиво смотрела в огонь. Эйельсон время от времени поглядывал на нее. Однажды глаза их встретились. Сигрид мягко улыбнулась и отвела за плечо тяжелую косу. Эйельсон встал из-за стола, подошел к ней и попросил разрешения сесть рядом. Но вскоре проворчал:
— Мои колени торчат выше моей головы. С вашего позволения, я сяду на шкуру у ваших ног. Кажется, я не понравился вам, Сигрид?
— Вы очень уж серьезный. Журналисты чувствуют себя неуютно с молчаливыми людьми.
Эйельсон долго молча смотрел в огонь. Потом сказал:
— Думаю, что я не безнадежно серьезный. Ведь ввязался же в эту историю с поиском таинственных земель, которую затеял фантазер Уилкинс. А между тем я получил на днях приглашение на должность директора авиационной компании «Аляска Эйруэйз».
— Ого! И вы, надеюсь, немедленно отбили телеграмму с единственным словом «да»?
— Я ответил, что, пока не закончится эта затея с неоткрытыми землями, не смогу принять этого лестного для меня предложения. Как видите, северные ветры еще не выдули из меня мальчишества. Сейчас вы будете относиться ко мне более благосклонно?
— Надо подумать, — лукаво сказала Сигрид.
Они долго сидели у камина и молчали. Мужчины между тем ожесточенно курили и спорили, стоит ли покупать акции новой компании, и вздувает ли могущественный Гастингс цены на аляскинское золото, и еще, в каком месте следует проложить новую железную дорогу.
— О чем вы думаете? — спросила Сигрид.
Эйельсон медленно покачал головой. Ему не хотелось говорить в эти минуты. Он смотрел в огонь и вспоминал жестокую погоду на мысе Барроу, думал о самолетах в фанерных ангарах, заваленных снегом, об эскимосских мальчишках с голодными глазами, о звяканье пустых консервных банок, вылизываемых отощавшими собаками... И вдруг уютный мирок блокгауза, тишина, мирные разговоры и эта девушка. Он осторожно посмотрел на Сигрид. В ее глазах мерцали отблески огня...
Удивительно ясное, неправдоподобно синее небо. Полдень. Золотое солнце поднялась достаточно высоко над кромкой белого горизонта. Моторы прогреты. Уилкинс поворачивает к Эйельсону возбужденное лицо:
— Летим?
— О"кэй!
Эскимосы, расчистившие взлетную дорожку, машут руками. Самолет, подрагивая, скользит на лыжах и отрывается от земли. Волнение сжимает сердце. Впереди — тысяча километров полета в неведомое, риск и, может быть, загадочные скалистые утесы Земли Гарриса...
Синий купол неба быстро затянуло белесой облачной пеленой. Однако ни ветра, ни снега, ни тумана. Кажется, что февраль 1927 года будет для пилотов удачным.
Удачным ли?
Когда почти весь маршрут на северо-северо-запад был пройден, мотор вдруг чихнул и заглох. Снова заработал, но с перебоями. Уилкинс заерзал на сиденье. Если мотор откажет почти в 800 километрах от суши, откуда ждать помощи?
Эйельсон немедленно заложил вираж и начал снижаться, цепко всматриваясь дальнозоркими глазами в белую равнину. Мотор замолк. Стало слышно, как шелестит воздух, вспариваемый крыльями.
Толчок. Уилкинс закрыл глаза. Но удара не последовало. Самолет, подрагивая на неровностях льдины, катился вперед…
— Нет худа без добра, — сказал Уилкинс, вылезая из кабины. — Мы первыми сделаем промеры глубины Ледовитого океана на подступах к Полюсу недоступности.
Эйельсон вытащил из, фюзеляжа легкую металлическую стремянку, открыл капот и стал ковыряться в моторе. Уилкинс неподалеку начал долбить лед пешней. Прошло несколько часов. Оба поработали неплохо. Эйельсон завел наконец мотор, а Уилкинс начал делать промер глубины в своей проруби.
— Заглуши мотор! — закричал Уилкинс. — Вибрация может сказаться на точности промера.
Эйельсон не отреагировал. Уилкинс подбежал к самолету.
— Заглуши мотор!
Эйельсон сбросил газ и ответил:
— Если я выключу мотор, о твоих измерениях будешь знать только ты да господь "бог, если он, конечно, существует.
Поворчав, Уилкинс закончил свою работу, погрузил оборудование и забрался в кабину.
— Из-за чего барахлил мотор? — прокричал он из своей кабины.
Эйельсон написал ему записку: «Не знаю, работает — и слава богу. Пора уносить отсюда ноги».
— Послушай, Бен! — проорал Уилкинс. — Очень тебя прошу г— сделай большой круг над этим районом. Ведь именно где-то здесь должна находиться Земля Гарриса. Может быть, мы не долетели до нее каких-нибудь сто километров.
«Рискованно, — ответил Эйельсон запиской. — У нас может не хватить горючего».
— Я готов двести километров идти пешком.
Эйельсон кивнул.
Погода еще не изменилась, и белые пространства Ледовитого океана просматривались на большие расстояния. Уилкинс жадно всматривался. Увы, неизвестной земли не было видно.
Когда самолет лег на обратный курс, Уилкинс со вздохом написал записку Эйельсону: «Оставим открытие Земли Гарриса до более удачного полета».
Эйельсон снова кивнул.
Уилкинс оглянулся и долго с тоской смотрел назад.
Пошел снег. Даль заволакивало туманной пеленой.
Эйельсон передал записку Уилкинсу: «Не грусти, Джорджи, у нас с тобой есть еще в запасе Земля Крокера и Земля Кинен...»
Окончание следует
В. Опарин
Они летали рядом с нами
Бен Эйельсон и Герберт Уилкинс. Для нас, молодежи полярной авиации 20—30-х годов, они были не только легендарными личностями... С их именами мы связывали начало проникновения авиации в еще не доступные человечеству высокие широты Центральной Арктики.
.Летая над застывшим безмолвием Ледовитого океана, преодолевая трудности освоения этой таинственной тогда территории, мы узнавали своих коллег с других континентов по их делам, нередко знали, что они летают где-то рядом, а иногда оказывались в одних и тех же широтах, достигали их и стремились к более высоким... И мерой отношений друг другу служили степень риска, непревзойденный перелет, значение, открытий для будущих поколений. Конечно же, были и встречи, личные знакомства. Но чаще, они случались тогда, когда приходила беда и нужна была помощь. Так наши летчики вместе с американцами искали самолет Эйельсона, а позже, спустя около десяти лет, бесследно исчезнувший во льдах Арктики самолет Леваневского.
Именно в это время, в 1938 году, мы познакомились с Гербертом Уилкинсом. В поисках Леваневского мы, советские летчики, летели со стороны европейской части Арктики, а Уилкинс — с американской, с Аляски. Встретились с Уилкинсом в Москве вскоре после поисков. И каково же было наше удивление, когда вместо этакого снежного витязя мы увидели неприметного человека среднего роста, с сухой поджарой фигурой и седоватой щетинистой бородкой. Он был похож на доброго усталого учителя средней школы, обремененного заботами о своих нерадивых учениках. Его облик никак не вязался с нашим представлением о бесстрашном летчике, посвятившем всего себя открытиям неведомых земель...
— Не тот Уилкинс! Вот Водопьянов — это Уилкинс! — разочарованно гремел Иван Черевичный.
Кто-то из старших укоризненно посмотрел на нас, кажется Чухновский, и мы почтительно замолкли. Но когда Герберт Уилкинс стал рассказывать о своих полетах с летчиком Кенионом на самолете СССР-Л-2, предоставленном ему нашим правительством для поисков Леваневского, слова его буквально пригвоздили нас к стульям. В тесном зале тишину нарушало только поскрипывание кожаных курток...
Уилкинс говорил: «Арктика — суровая арена битв человека с грозными силами стихии. Мужественный экипаж Леваневского — ее очередная жертва. Но нет таких сил, чтобы сломить прогрессивные действия человека. Разве простят нам история, потомки, что в наш век существуют еще на земле «белые пятна»...
