Читаем без скачивания Опасайтесь лысых и усатых - Юрий Коваль

Здесь и вправду дождик уже перестал. Откуда-то из-за пригорка на берег вышла лошадь. Верхом на ней сидел человек, слишком уж толстый для верховой езды. Около столба лошадь остановилась, и всадник вдруг на глазах раздвоился, превратился в двух человек — большого и маленького. Маленький побежал по берегу к лесу, а большой крикнул:

— Эй на катере! Спичек нету?

— Разве ж это катер? — сказал я, подгребая к берегу. — Это лодка, самая легкая в мире. Назвал бы еще баржей.

Мы вылезли на берег. Всадник сидел на травке, а лошадь привязана была к столбу. На боку у лошади висела табличка, на которой нарисован был череп, пронзенный молнией. Вокруг черепа вилась надпись: «Не влезай — убьет!»

Глава III. ЧЕРЕП, РАЗБИТЫЙ МОЛНИЕЙ

Привязав нос «Одуванчика» к раките, я вылез на берег и хотел было присесть рядом со всадником, как он сказал:

— Трава сырая. На вот, подстели.

Из черной хозяйственной сумки он вытянул табличку с черепом и надписью «Не влезай — убьет!» и протянул мне. Потом достал еще одну, отдал капитану. Сам он, по-видимому, тоже сидел на табличке «Не влезай — убьет!».

Мы уселись на черепа, и всадник протянул мне свою твердую, как лодочное весло, руку.

— Натолий, — сказал он.

Почтительно пожавши весло, мы познакомились, закурили. Натолий внимательно разглядывал нас.

— Веслаетесь? — спросил он, начиная разговор…

— Веслаемся, — согласился я. — Веслами гребем…

— А я обколачиваю, — сказал Натолий. — Да вот погода сегодня…

Мы с капитаном дружно кивнули, соглашаясь, что погода — никуда, и я невольно подумал, что странная собралась на берегу компания — двое веслаются, один обколачивает.

— А что вы обколачиваете? — спросил капитан.

— Столбы, чего же еще. Вон табличками с черепушкой. — И Натолий кивнул на то, на чем мы сидели.

— Это специальность у вас такая, обколачивать?

— Специальность у нас монтер. Вначале столбы ставим, потом линию тянем, а уж в конце обколачиваем. Не вылезай, мол на столб, а то током дернет.

— Неужели на каждый столб табличка? — спросил капитан.

— Через раз, — пояснил Натолий. — На первом столбу он прочтет — на второй уже не полезет. Ну а пока до третьего дойдет, может и позабыть, что написано. Возьмет да и полезет на столб. Так что на третьем опять приколачиваем.

— Да неужели есть такие люди, которые на столбы лазят? — наивно спросил капитан.

— Бывают.

— Да чего ему там делать-то, на столбе?

— А ничего, — сказал Натолий. — Залезет и сидит.

Капитан искоса глянул на столбы, стоящие вдоль берега, — не сидит ли кто? Но пусто было на столбах, только на пятом или шестом от нас сидела ворона. Заметив, что мы глядим на нее, ворона неуклюже вспорхнула и полетела над озером.

— Сами-то нездешние, что ли? — спросил Натолий.

— Из Москвы.

— То-то я гляжу — нездешние плывут. Вид у вас, что ли, такой, нездешний?

— Вид, наверно, — согласился я и глянул искоса на капитана. Ничего, абсолютно ничего здешнего не было в его виде. И взгляд какой-то нездешний, и вельветовые неуместные брюки. Да и откуда, скажите на милость, возьмется у здешнего человека такая тупорылая борода?

А сам-то я, наверно, еще более нездешний, чем капитан. А где я, собственно, здешний? В Москве, что ли? Вот уж нет, в Москве я совершенно нездешний, нет-нет, я не москвич, я не тамошний. Приехал сюда — и опять нездешний. Тьфу!

— А с вами кто на лошади ехал? — спросил я. — Здешний или нездешний?

— Со мной? Со мной никто.

— Да как же! Двое слезли с лошади.

— Ах, вон ты чего! — засмеялся всадник-монтер. — Так это здешний. Сын это мой, Пашка. Увязался за мной, а теперь и побежал куда-то.

— Не заблудится?

— По столбам найдет. Я ведь только по столбам езжу.

— А мы на Багровое озеро пробираемся, — сказал капитан.

— Не проплыть, — сказал Натолий и покачал головой.

— Да ведь протока есть. По протоке проберемся.

— Нету протоки, — сказал Натолий-всадник-монтер. — Откуда ей быть?

— Как же нету протоки? — сказал капитан-фотограф, оборачиваясь ко мне. — Говорили же — есть протока.

— Нету, парень, нету протоки, а макарка совсем заросла.

— Какая макарка?

— А какая на озеро ведет.

— А как она выглядит, эта макарка-то?

— А никак не выглядит, — сказал Натолий. — Я ж говорю, заросла.

Разговор запнулся. Печально и растерянно глядел на меня капитан, перевел взгляд на всадника и вздрогнул. Тут, между прочим, и я заметил, что всадник наш усат. Насчет же лысины пока было неизвестно, мешала монтерская кепочка.

— А где она, эта макарка, которая к Багровому озеру вела? — спросил капитан.

— Там, где мост Коровий, — ответил Натолий. — Оттуда шла макарка к Багровому, а уж из Багрового другая макарка — к Илистому. А уж из Илистого в Покойное.

— Значит, тут не только Багровое? Тут еще Илистое озеро есть?

— И Илистое есть, и Покойное, а вот макарок нету. Заросли.

— У нас лодочка легкая, — сказал капитан. — На ней можно хоть по болоту плавать.

— Засосет, — сказал Натолий. — В черную чарусью попадете — и засосет. Там, в макарках, чарусьи есть. Ямы черны, бездонны, засасывающи.

И всадник-монтер печально вздохнул, сокрушенно покачал головой и снял для чего-то кепочку, обнаружив наконец свою лысину.

Глава IV. ПАШКА И ПАПАШКА

До Коровьего моста капитан-фотограф пошел берегом, а я повел «Одуванчик» через озеро. Легко и быстро пересек я середину и под лесом, на другом берегу, увидел черные сваи, торчащие из воды. Это и вправду оказался мост, старый, прогнивший, и я понял, что названье — Коровий — к нему вполне подходит. Скользкие его сваи были непомерно толсты. Они лоснились масляной торфяною чернотой, лениво выказывая из воды неповоротливые бока. На мосту лежал толстенький опавший лист. Подпрыгнув и шлепнувшись в воду, он оказался лягушкой.

Под мостом, между бревен, набилось так много коряг и обломков, что продираться через этот озерный хлам на «Одуванчике» не стоило. Лодку надо было перетаскивать. Сразу же за мостом вела в глубину заболоченного леса узенькая струя черной воды — та самая макарка. Было видно, как петляет она среди таволги и тресты, пропадает неподалеку. Здесь, поблизости, макарка казалась вполне судоходной, но что делалось впереди, в серых и белых болотных травах, угадать было невозможно.

Столбы, которые обколачивал всадник-монтер, перешагивали через макарку, проносили над нею свои провода. С одной стороны макарки столбы были обколочены табличками, а с другой — нет. Видно, там начинался чужой участок, и монтеры с этого участка были настроены более философски. Если какой дурак и залезет на столб — полагали они, — пускай его убивает.

Поджидая капитана, я решил половить рыбу. Из тростников поднялась цапля. Вобравши в грудь свою гордую корабельную голову, она полетела над макаркой к Багровому озеру.

«Где цапля, там и рыба», — подумал я и закинул удочку. Тут же клюнуло, я подсек и вытащил маленького окунька. — Будет уха, — обрадовался я.

Окунька я отпустил, слишком уж он был мал, снова закинул удочку и снова вытащил того же самого окунька.

Раз за разом закидывал я удочку, а ловил все одного и того же окунька.

Вставши на колени, я заглянул под мост. В прозрачной воде я увидел сотни и тысячи окуньков. Они плавали над песчаным дном, то собираясь в стайки, то рассыпаясь в стороны. Я заметил, что они разбегаются, как только я шевельнусь. Подниму руку — рассыпаются, опущу — опять собираются в стайку. Мне понравилась эта игра, и так, махая руками, я стоял на коленях и глядел под мост.

— Окуней гоняешь? — послышался голос.

На мосту стоял мальчик лет шести, очень похожий на окунька. В руке у него была жестяная короткая сабелька, в которой я с интересом узнал подрезанную табличку «Не влезай — убьет!». По табличке я и догадался, что это та самая часть всадника-монтера, которая в свое время отделилась от лошади.

— Тебя Пашкой звать?

Окунек моргнул, разглядывая меня. Необычная лодка и мой нездешний вид сильно его удивили, но расспрашивать, кто я такой, он не решился. Как-то это некрасиво сразу спрашивать, кто ты, мол, такой да откуда. И я молчал, потому что сразу болтать, что я такой-то, плыву туда-то, тоже не очень красиво. Мы молчали. Пашка-окунек глядел на меня, а я достал трубку, закурил.

— Слушай, парень, — сказал Пашка. — А как это ты дым из носа пускаешь?

Я захлебнулся дымом, закашлялся, выпуская из носу немалые между тем клубы, — вопрос оказался неожиданным.

— Само как-то получается, — ответил я и, набравши дыму, повторил этот нехитрый номер — выпускание из носу табачных струй.

— Здорово, — сказал Пашка, — Змей Горыныч, а?