Читаем без скачивания Оранжевое солнце - Гавриил Кунгуров

Дагва расплылся в улыбке.

— Знаю, многое слышал от Гомбо и Эрдэнэ. Они давно бы нашли свой путь, кое-кто мешает...

— Кто мешает? — вскинул голову Цого.

— Твоя юрта, уважаемый Цого, твоя бородка, трубочка, глаза, весь ты...

— Я?! Значит, я, старый верблюд, им помешал? Убить верблюда, содрать с него шкуру!

— Только подумают куда-нибудь склониться, выбрать специальность и... остановка: понравится ли дедушке, разрешит ли это дедушка?

Цого ущипнул бородку так больно, что скривился:

— Сурки степные, я же им писал: делайте, как подсказывает вам сердце...

Подошла Дулма.

— Родная юрта для них — ласковый очаг. Степь любят. Знаю, они вернутся. Я уже лежанки их обновила, постели мягкие приготовила, сшила новую занавеску. Приедут, приедут...

Дулма радовалась. Около нее Дорж.

— Мама, я спорил с ними. Сердятся. Непослушную овцу легче загнать, чем повернуть их. Гомбо уехал на производственную практику, попал на деревообделочную фабрику, не то в мебельный цех, не то в цех игрушек. Эрдэнэ поступил на курсы техников-бурильщиков. Окончит, поедет...

На печурке разбушевался котел, забулькал, зашипел, запахло гарью. Дулма бросилась к нему, не дослушав Доржа. Котел успокоился. Она вернулась к столу. Все молча курили. Можно ли заставить мужчину повторить им сказанное? Когда-нибудь это было? Слова крылаты, быстролетные птицы, не поймал — потеряются в синеве степей, не вернешь...

Дулма сидела недовольная, Дорж склонился к ней.

— Еще новость слышал. В Улан-Баторе молодой инженер изобрел игрушку, из ее отдельных частей ребятишки легко собирают три двигателя: водяной, песчаный, ветряной. Премию за это получил...

Дулма не слушала, отвернулась, говорил сын о чем-то непонятном, а Цого оживился, смех запутался в его бородке и усах.

— Дулма, такое не осилить нашей голове. В глазах все мелькает, степь дрожит — водяной, песчаный, ветряной!

В юрте тихо, лишь огонек в печурке потрескивает, да молоко в котле кипит, приглушенно всхлипывая. Цого по юрте прошелся, остановился, головой покачал, взглянул на Дагву сердитыми глазами.

— В какие времена живем? Что же будет? Молодые куда хотят, туда и поворачивают... Кто их ведет? Мы, старики, позабыты...

Дагва не ответил, а сам спросил:

— А зачем их вести? Разве они слепые?

Цого глядел удивленно, узоры на халате жены будто видел впервые, их хотелось потрогать. Почему такое полезло в его голову, и понять трудно. Дагва рукой взмахнул:

— Наши молодые идут, куда Родина зовет! Ты, Цого, человек передовой, все понимаешь... — и подумал: «Самое время ему вручить». И он подошел к Цого:

— Привез тебе письмо. Вот получи...

Он вынул из сумки синий конверт и отдал его дедушке. Дулма подала Цого очки. Распечатал он конверт и едва взглянул, улыбка пробежала по его лицу.

«Почтенный Цого! Просим Вас посетить аймачную выставку лучших работ учащихся. Ваше слово для нас очень дорого...»

Цого заторопился:

— Дулма, ставь еду на стол. Хорошо ли потчевать гостей разговорами? Слышишь, уезжаю в аймачный центр. Смотреть буду, что наработали Гомбо и Эрдэнэ. Не бросили бы они тень на нашу юрту...

Дулма промолчала, лишь шумно вздохнула и начала накрывать на стол. Залаяли собаки, загудела машина. В юрту вошел Бодо.

— Сайн байну[2]! В хорошее время живем... И вы новость, как жирную кость, обгладываете со всех сторон? Видишь, Цого, синий пакет?.. Еду на аймачную выставку!..

Бодо поднял над головой синий конверт. Цого взглянул, быстро распахнул ворот халата и выхватил из-за пазухи такой же конверт.

— Видишь, Бодо, и я еду. А как твоя Цэцэг? Вернулась в юрту или стала артисткой, поет? Душевный у нее голосок...

Бодо сел у печурки.

— Цэцэг? Не спрашивайте. Нынче отцы о своих детях разве что-нибудь знают? Как услышал, глазами будто на острый дерес накололся — ничего не вижу, уши мои свист сурка оглушил — ничего не слышу...

— Где же твоя Цэцэг? Кем стала?.. — не терпелось Дулме.

Бодо шею вытянул, рот открывает, а сказать не может.

— Ла-ла...— заикался он, достал из-за пазухи бумажку, поднес к глазам, по складам прочитал: — Ла-ба-рант-ка... Вот кто! — задохнулся он, едва выговорив. — Спросил ее: где же это? Она: «Сказать не могу, секрет...» Громче спрашиваю, ногой топаю, я же отец. С каких же времен родной отец не знает, куда направилась его дочь? Цэцэг и слова мне говорить не дает: «Нельзя, отец, нельзя... Государственная тайна...» Вот какая жизнь наступила...

Дагва и Дорж насмешливо переглядывались. Старики рассердились; Бодо и Цого в один голос выкрикнули:

— Почему смеетесь? Без нас, стариков, еще плакать будете!

Цого брови сжал, трубкой по кромке стола постучал:

— В давние времена было. Старый мудрец Лувсан жил; сыновья и дочери у него выросли. Из юрты его выгнали: «Юрта наша, скот наш! Иди, много ли тебе одному надо... Сам себе еду добывай!..» Мудрец низко поклонился им: «Верно, как я не догадался? Ухожу, ухожу...»

Дети обрадовались. Догадался, сам ушел.

Стали пировать, радоваться, пить крепкую архи.

Старший брат выпрямился, крикнул, чтобы все слышали: «Юрта моя, скот мой, я — старший!..»

Шум поднялся, юрта, как в бурю, задрожала, начали братья и сестры драться, таскать за волосы друг друга. Устали, сели на землю, злобятся, рычат: «Делить будем поровну! Пошли делить».

Выбежали из юрты да к коновязи, вскочили на лошадей. Объехали степь, нет ни стада, ни пастухов. У Черной горы стоит одна рваная юрта. Подъехали, вышла из нее старуха.

«Кого ищете?» — «Ты что, слепая? Мы дети мудрейшего Лувсана. Где его скот: лошади, коровы, овцы, верблюды?»

Старуха желтым пальцем указала на дальние горы:

«За мудрым все идут... Ушли за ним и его стада...»

Дагва громко рассмеялся:

— Уважаемый Цого, это же старая сказка... Разве Эрдэнэ, Гомбо, Цэцэг похожи на детей Лувсана?

Бодо положил руку на плечо Цого:

— Нет, друг, старое остается старым; оно умерло, как дым на ветру... У нас, сам видишь, новая жизнь. Собирайся, поедем в аймак...

Цого забегал по юрте, торопит Дулму:

— Давай, давай! Ехать надо, ехать!..

Дулма спрятала заплаканные глаза; и светилось в них и печальное, и радостное... В кожаный мешок старательно укладывала она вкусную еду для своих любимцев — Гомбо и Эрдэнэ.

ЗВЕЗДЫ ПОСЫПАЛИСЬ В ЮРТУ

Зима выдалась студеная, ветреная. Всю ночь завывала буря, юрта привычно вздрагивала и притихла, лишь когда в дымник пробился первый утренний свет.

Дорж проснулся рано, с трудом открыл дверь, ее замело снегом. Степь, накрытая белым пологом, манила, хвастаясь своей зимней красотой. Вышла из юрты и Дулма. Она помогла выгнать скот из загонов, и Дорж, вскочив в седло, погнал его за Белую гору. Там лучшие зимние корма. Хотя уже рассвело, далекие горы не сбросили пасмурных теней, небо мрачное. Темные островки — стадо коров, табун лошадей, отара овец — казались заплатками на белоснежном склоне горы, а одинокие верблюды торчали на гребне увала, обгладывая промерзлые кустарники. Человеку, не бывавшему в этих местах, померещилось бы — коричневые чудища на ветру. Скот трудно выискивал корм. Дорж метался на лошади, не давая скоту разбредаться куда попало. Его не соберешь, а зимний день короче тарбаганьего хвоста, — чуть замешкаешься, и накроет ночь. Доржу помогали две собаки, умные, ловкие, их любил и берег Цого; они выведены им, достойные отпрыски прославленной пастушеской лайки гобийской породы. Они неотступно следят за непослушными, подгоняют к стаду, отбиваются от волков.

Лошадь под Доржем горела, тяжело дышала, от нее валил пар. Надо ей отдохнуть. Он выпрыгнул из седла, сбросил рукавицей куржак со спины и боков лошади, взял ее под уздцы и тихонько повел. Отчаянно залаяли собаки. Дорж вновь вскочил на лошадь и поспешил на зов собак. Непослушный бык и две коровы оторвались от стада и бежали по крутому склону, за ними торопились овцы. Дорж посмотрел: зря тревожатся собаки, скоту бежать некуда, ищет, где легче копытить — добывать корм. Шел Дорж, ведя за собой усталую лошадь, курил. Злой бык, с ним сплошные тревоги и летом и зимой; всегда ему надо идти впереди — искать что-то. Зимой он смирный, а летом — бедствие стада, любого может поддеть на рога. В прошлом году свалил, затоптал, подбросил рогами рыжую кобылицу. Даже Цого его боится. Давно бык напрашивается под нож. А кто его жалеет? Цого. Бык крупной породы, сильный, бесстрашный, рога как у яка, волки боятся.

...Как эти серые тучи, обложившие холодное небо, надвинулись на Доржа пасмурные раздумья. Он единственный сын, родители его выучили, он нашел свой путь в жизни, пора позаботиться о престарелых отце и матери. Пасти скот им уже непосильно. Всем это понятно, кроме их самих. Разве отец признается? Об этом с ним и заговаривать страшно. Без юрты, без скота он никогда не жил, никогда не проживет. Декабрьские морозы, вьюжный февраль, волчьи налеты... Нужны смелость, уменье, силы... Отцу кажется: все у него есть. Попробуй поверни его, а надо.