«55-и летней!»
Ах, женщина, женщина, женщина!Грустны с поволокой глаза.Уходит на пенсию женщина.Уходит она навсегда!
Уходит она от подружек.Уходит она от меня.От чая уходит из кружек,Что с нею я пил иногда.
Уходит она от работы.Уходит она от забот.А в жизни теперь будешь кто ты?Каких обретёшь ты хлопот?
Ведь ты бы могла ещё долгоРаботать, творить и любить!Да вот разрешили бы только.А что нам о том говорить?
Но жизнь одарила наградойЗа труд, материнство, любовь:Семья твоя стала отрадойС теплом дочерей и сынов!
Ты в платье красивом и длинномПроходишь в метро не спеша.В плаще всегда модном и стильном,Как прежде всегда хороша!
В руках твоих сумка с подарками,Букеты красивых цветов.Метро раскрывается арками,Изяществом прошлых мостов.
На выходе в пункте конечномЯ дверь придержал для тебя.Сейчас я не буду о вечном.Я стих сочинил от себя.
Все женщины «русских селений»,Конечно и городов,Достойны поэта творений:Достойны от сердца стихов!
Но пока Нона не знала этого.
– «Ну, хорошо! Приятно слышать! Я тогда из всех приглашу тебя одного! Ну, может Лёшка ещё пойдёт?!» – мечтательно заключила Нона.
– «Да вряд ли! Гудин и Ляпунов – два сапога – пара! Только один рваный, а другой нечищеный!».
И это было весьма точно. Ведь Платон напоминал маменькиному сынку Гудину его старших братьев – таких же сильных, знающих, независимых, просто русских. Поэтому он и ненавидел коллегу. Ведь и старшие не любили Ивана за то, что повзрослев, они вдруг поняли, что их мать нагуляла того с немцем, предав отца, их самих, Родину! И из-за того, что им теперь пришлось тайно ненавидеть и свою мать, они ещё больше ощетинились против младшего, порой неосознанно издеваясь над ним.
Другой, маменькин сынок поневоле Алексей, завидовал Платону и подсознательно недолюбливал его за то, что тот превзошёл его гениального и слишком занятого своими идеями отца в воспитании и в отношении к своим многочисленным детям.
И с этим Нона согласилась. В последнее время, пользуясь случаем, что во время ремонта ей приходится сидеть в маленьком цехе около вотчины Платона, она периодически снова донимала его разговорами на различные темы, в том числе опять сексуального характера.
Она будто хвасталась перед ним своими потребностями, возможностями и умениями, словно снова планомерно соблазняя его, и готовя себе нового будущего любовника.
С другой стороны, это можно было расценить, как безграничное доверие старшему товарищу, «брату», коему можно поплакаться в жилетку о своих бабских проблемах и мечтах; верной подружке, наконец, которая в отличие от женщин не будет завидовать, и не предаст.
Нона рассказала Платону, что замуж она вышла двадцатичетырёхлетней девственницей, а сейчас у неё, давно разведённой, два любовника.
Первый, с которым у неё ещё пять лет назад была любовь – Иван, был богат и чуть моложе Платона.
Женатый Иван не мог расстаться с любовницей – с женщиной, с которой ему было комфортно в моральном плане, дёшево – в денежном, и удовлетворённо – в сексуальном.
Но не так это было самой Ноне.
– «Когда я сижу на Иване, то не чувствую его…! Он мне не подходит по размеру! Поэтому я больше люблю минет! А он, гад, как кончит, так сразу и одевается по делам?! А перед… этим делом ляжет и спит?! Ублажай его тут! Я ему даже предлагала в подмышку или под коленку, а он испугался: ещё своей ляжкой мне… сломаешь!» – жаловалась она на, потерявшего совесть и мужскую порядочность, своего горе-любовника.
Пока удивлённый такой бесцеремонной откровенностью Платон молчал, не зная, что и ответить, Нона продолжала:
– «А мне в мае пятьдесят пять будет, и мне всё время трахаться хочется, и делать мужикам минет! Я – …!» – смело и точно охарактеризовала она себя.
– «Да, нет! Что ты?! Ты просто женщина, как я тебе писал в стихах, предназначенная для любви! А бывают ещё клуши – для семьи, и деловые женщины – для работы!» – несколько успокоил её старший товарищ.
Второй, запасной на чёрный день, любовник Ноны был старая и дикая страсть – Николай, который, правда, уже растерял былую удаль в постели.
Нона поделилась с Платоном, что в своё время только при одном появлении рядом Коли она становилась мокрой.
С невероятной и непреодолимой силой её тянуло к этому гиганту секса.
И сейчас она, неудовлетворённая, по старой и доброй памяти, периодически бросалась в его объятия.
Однако любовь к мужскому полу у неё никогда не переходила границы приличия, и ни в коей мере не доходила до самоунижения.
Нона всегда всё делала с чувством собственного достоинства, не позволяя кобелям быть с нею запанибрата, попирать её человеческое достоинство и свободу, садиться ей на шею.
Будучи от природы, как и её младший сын Олег, тоже экстрасенсом, она многое считывала наперёд, зная, что ожидать и чем всё это закончится. Поэтому от многого и многих отказывалась заранее.
Она всегда была щепетильна в вопросах взаимоотношений, не терпя амикошонства, искренне считая, что даже совместно проведённая ночь, ещё не достаточный повод для углубления знакомства.
Поняв сейчас, что она была слишком откровенна с мужчиной, Нона попыталась кое-что выудить у него полезного и для себя:
– «Ты же своей Ксюхе изменял?!» – спросила она с надеждой и любопытством.
– «Что ты?! Нет! Я ни одной своей жене никогда… не изменял!» – поначалу остудил он её полуправдой.
Как Платон и предполагал, Нона, посчитав его голодным и неудовлетворённым в сексуальном плане, перешла в решительное наступление. Её желание овладеть Платоном было столь сильным и навязчивым, что она не слушала свой внутренний голос, подвергая себя на этот раз опасности оказаться под моральным ударом пересмешника.
Толстушка может и не париться! Её буфера, брюхо, жопа и ляжки явно не в моём вкусе! А прочее и тем более не по размеру! – понял тот про себя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
