Читаем без скачивания Последний рубеж - Андрей Стерхов

Старик выслушал и согласился:

– Да, ты прав, дружище. Боятся они нас, как черти ладана. И за свои задницы трясутся. И за свой бизнес тоже трясутся. И за задницы и за бизнес… И не знают, за что трястись пуще. Им ведь и не проинформировать жутко – статья корячится. И проинформировать страшно, потому как накладно. А ну как тиберрийцы, в самом деле, насвинячили? А? Мы ведь тогда лавочку-то прикроем. Ведь так?

– Безусловно… А вы, шеф, думаете, до этого дойдет?

– Моя интуиция, а она меня ни разу еще не подводила, подсказывает, что все идет к тому. Сам-то читал последние сводки по Тиберрии?

Харднетт кивнул:

– Ознакомился, конечно. Пропал груз, куда-то исчезли двое конвойных. Все там как-то неспокойно. Сначала вертолет. Луч какой-то дурацкий… А через трое суток вот эта вот ерунда с раймондием. Уровень оперативной информации по негативу – «Черная Стрела».

– То-то и оно, – согласился с такой оценкой Верховный. – Что-то там неладно, Вилли, на этой самой Тиберрии.

– Прикажете отправить федерального агента?

Сразу Старик ничего не ответил. Какое-то время молча писал. Потом поставил точку, отложил перо и, помахивая листом, чтобы скорее высохли чернила, сказал:

– Вот что, Вилли… Я тут подумал… Слушай, а не смотаться ли тебе туда самому?

– Самому?! – изумился Харднетт.

– А что? – Верховный пожал плечами: мол, чего в том удивительного. И стал убеждать чуть ли не по-дружески: – Встряхнешься. Проветришься. Вспомнишь дни веселые. А то, глядишь, через пару лет… Ну не через пару, так через пять точно, мое место займешь и погрязнешь в бумажной рутине. Черта с два тогда из этого кабинета вырвешься. Поверь мне, захочешь куда-нибудь съездить, а не сможешь. Будешь локти потом кусать и метаться по клетке. – Он заговорщицки подмигнул: – Ну что? Выписываю лицензию на твое имя? Или как?

– Как прикажете, – сдержанно, уже без каких-либо эмоций, ответил Харднетт.

Особого энтузиазма от предложения он не испытывал. И дело было не в том, что полевая работа его пугала. Ничего подобного – за радость. Просто не понимал, какой именно хитроумный трюк по отношению к нему затеял Верховный Комиссар. В том, что не все так просто, как на первый взгляд кажется, Харднетт даже не сомневался.

А Старик остался доволен его ответом.

– Знал, что согласишься, всегда был легок на подъем. – Он потащил за цепочку и вытянул из кармана халата медальон лицензии. – Ночью еще распорядился откатать. На, держи.

Харднетт вылез из кресла и подошел к Верховному Комиссару. Взял из подрагивающей руки медальон, приступил к авторизации. И тут Старик, заглядывая ему в лицо, заметил, словно, между прочим:

– А мне это по душе, Вилли.

– Что именно? – не уловив подвоха, уточнил Харднетт.

– Не споришь с тем, что рано или поздно займешь мое место. Хорошо, что не споришь. Это правильно. Это по-честному.

Верховный явно «брал на пушку», но Харднетт не позволил дрогнуть ни единому мускулу на лице:

– Я никогда не думал над этим, шеф.

Сказал, как отрезал.

– Неужели? – с плохо скрытой иронией спросил Старик и снял очки.

Харднетт на дух не переносил веселых аппаратных игрищ и всячески избегал их. Он пришел в органы не карьеру делать, а дело. Без дураков – дело. Но когда нарывался на каверзный вопрос, знал, что ответить. Умные люди и жизнь научили.

– Если серьезно, то я считаю, шеф, что вам еще трудиться и трудиться на благо народов Федерации, – отчеканил Харднетт, мигом перейдя с неформального на сугубо официальный тон. – С вашими знаниями, с вашим богатым опытом уходить – преступление.

Говорил он так, чтобы в голосе слышались ноты уважения на грани преклонения. Но не пресмыкательства. Ни в коем разе! Старик не любит откровенных подхалимов. Впрочем, Харднетт таковым никогда не был и не собирался становиться.

Старик слушал, не перебивая. А выслушав, подышал на стекла очков и с какой-то запредельной тщательностью стал протирать их мятым платком, извлеченным из бездонных карманов халата. Потом спросил:

– Ты правда так думаешь, дружище?

– Ну разумеется, – ответил Харднетт.

И сам поверил.

Но тут же допустил обидную промашку – встретился со Стариком глазами. Тот сразу впился в него своим фирменным пронизывающим взглядом, ощущение от которого всегда было таким, словно в голову вкручивают два шурупа.

Случилась та минута, когда не знаешь, как поступить.

Отвести взгляд от холодных белесых глаз, как это всегда и делал прежде, значит, дать Старику предлог думать, что был неискренен в разговоре на столь больную для него тему. Это опасно. Не отводить, дождаться, когда сам отведет, значит, показать свое превосходство. Пусть в мелочи, но все же превосходство. Это тоже опасно. Все опасно, когда имеешь дело с опасным человеком. Да еще со столь могущественным.

Харднетт действительно не знал, что делать. Но в замешательстве пребывал лишь несколько волнительных секунд. Будучи достойным учеником своего учителя, он нашел выход: как бы совершенно непредумышленно уронил медальон лицензии на ворс ковра и, обозвав себя растяпой, наклонился поднять.

– Какие-нибудь особые указания будут? – спросил он, сунув медальон в карман сюртука.

– Да, Вилли, будут. – Верховный Комиссар даже не пытался скрыть понимающую ухмылку. – Я попрошу тебя, Вилли, первоначальные следственные действия на Тиберрии провести под прикрытием. Так, чтобы никто из тамошних князьков не знал, что мы работаем. Ни сном, ни духом чтобы. – И, не дожидаясь очевидного вопроса, стал пояснять, с чем связана такая осторожность: – Через неделю… – Он глянул на напольные куранты. – Нет, уже через шесть суток. Так вот, через шесть суток пройдет заседание Ассамблеи по вопросу национальной политики. Не хотелось бы, чтобы статусные гуманисты из Контрольного Комитета вновь подняли вопрос о нашем чрезмерном рвении и излишней подозрительности. Нельзя дать им повод. Понимаешь, о чем я?

– Вполне, – сказал Харднетт и повторил задачу: – Нужно отработать тихой сапой. – И, сделав секундную паузу, заверил: – Надо – отработаем.

Старик одобрительно кивнул, после чего взял Харднетта за рукав и доверительно пожаловался:

– Ты не поверишь, дружище, как утомили меня эти профессиональные душелюбы. Златоусты – черт их дери! – философствующие. Носятся с этой своей… – он брезгливо поморщился, – толерантностью, как дурни со списанной торбой. Ей-богу, как дурни!

– С писаной, – машинально поправил Харднетт.

– Что?

– С писаной, говорю, торбой.

– Да, с писаной, – согласился Старик. – А я как сказал?

– Со списанной…

– Ошибся. Впрочем, им и списанной будет много. Ненавижу их! Даже больше скажу: прибил бы всех на месте, была бы возможность. Им бы только, знаешь ли, критиковать. Хлебом не корми, дай потрындеть на тему «Как нам тут все благочинно обустроить». Выползет такой деятель на трибуну и давай – ля-ля-ля, бла-бла-бла и шема-шема-шема. Самоутверждается с утра до вечера. А скажешь ему: раз знаешь, иди и правь. Валяй. Бери ответственность. И что? Тут же язык в задницу. Ты ему: ну чего, дорогуша, остолбенел? Иди и правь. Давай-давай! Раз знаешь как. А он мнется. Нет, говорит, не желаю. Отчего же, спрашивается? Власть, отвечает, она развращает. Не хочу, говорит, брезгую. Запачкаться боюсь. Ну не сволочь ли?

Харднетт покивал, показывая, что глубоко сочувствует Верховному Комиссару, который по долгу службы вынужден общаться со столь пакостными людишками.

Старик же не сумел остановиться и продолжил гневную речь:

– Я иногда, Вилли, смотрю на такого малахольного и вот что думаю. Черт возьми, думаю, да тебя развратят и власть, и анархия, и богатство, и нищета, и все что угодно! Потому как твоя гнилая душонка и бледная моча в венах от рождения предназначены для растления. Ничего другого тебе не светит, и ничего другого тебе не суждено. И зря, сулявый, отпихиваешь так испуганно власть бессильными ручонками – тебе никто ее всерьез не предлагает. Власть не дают, ее берут! – Старик в запале рубанул воздух рукой, чуть не выронив очки. – И сил нет, как хочется, дружище Вилли, проорать ему на прощание: пошел вон, слизняк! Прямо в рожу: не путайся под ногами у настоящих людей – затопчем! – Он почти прокричал последнюю фразу, зашелся долгим кашлем и схватился за грудь. – Фу!.. Чего-то я… того… разбушевался.

– Шеф, с вами все в порядке? – совершенно искренне обеспокоился Харднетт. Только этого еще не хватало – чтобы Верховный Комиссар отдал богу душу у него на руках.

«И его жалко будет, и себя, – промелькнуло в голове полковника. – Его очень – такой человечище уйдет. А себя и того пуще – по допросам затаскают».

Но Старик откашлялся и успокоил:

– Все нормально, дружище. Со мной все в порядке.

– Может, врача вызвать?

– К черту врача! – отмахнулся Старик. И тут же, лукаво прищурившись, спросил: – Вот кстати, Вилли, ты знаешь, что говорит о толерантности медицина?