Читаем без скачивания Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов - Ёко Тавада

— Любопытное? Например?

— Ну, чтобы какой-нибудь сомнительный тип повел бы себя подозрительно или чтобы в вагоне оказался ужасный человек и твоей жизни угрожала бы опасность.

До этого момента Бек разговаривал спокойно и тихо, лицо его оставалось невозмутимым, но теперь он рассмеялся, обнажив мощные резцы, похожие на звериные клыки. Вот что он рассказал мне.

Много лет назад у Бека была в Гамбурге любовница, и он часто путешествовал из Вены на ночных поездах. Уже в Ганновере его любовное волнение становилось столь велико, что он, проклиная утренний холод двух последних часов, проводил их, глазея из окна. И вот однажды он проснулся ранним утром, открыл занавеску, стал смотреть в окно. Попутчиков у него не оказалось. В Ганновере поезд сделал остановку. Бек видел, как несколько человек сошли с поезда. И вдруг к нему в купе влетела некая женщина. Ему показалось странным, что она села в спальный вагон утром. Он рассудил, что она намеревалась доехать до Гамбурга электричкой, но по ошибке забежала сюда. Поскольку ее взору открылись смятые простыни, она, по идее, должна была бы сразу осознать свой просчет, но она без всяких колебаний уселась на скомканную постель напротив Бека и уставилась в окно. Бек еще подумал, что, может, она проститутка. Один раз проститутка уже сумела обчистить его, так что он решил не допустить этого вновь. Но эта женщина не делала попыток заговорить, не смотрела в его сторону, сумочка в ее руках тряслась, руки дрожали крупной дрожью. «Что-то здесь не так», — подумал Бек. Ее лицо при этом сохраняло спокойствие, волосы красиво падали на плечи, на вороте белоснежной шелковой блузки красовалось жемчужное ожерелье, от которого исходил матовый маслянистый блеск.

— Что мне делать? — пробормотала женщина.

Было непонятно — разговаривает она сама с собой или обращается к Беку.

— Что-то случилось?

— За мной гонятся.

— Кто?

— Мужчина, он хочет меня убить.

Бек оказался в затруднительном положении. Если она говорит правду, он должен немедленно покинуть свое место и вызвать полицию. Но что-то подсказывало ему, что эта женщина лжет. Он не мог объяснить, что настораживало его. Женщина выглядела вполне прилично, серьезное лицо вызывало доверие. Никаких внешних причин, чтобы подозревать эту женщину, у него не было. Беку хотелось, чтобы появился проводник, и тогда он смог бы рассказать ему обо всем. Ему казалось, что человек в форме сумеет что-нибудь предпринять. Но проводник был занят: нужно было раздать билеты и паспорта тем, кто сходил на следующей остановке, приготовиться к завтраку.

— Что мне делать? Он зарежет меня! Поезд набирал ход. Бек вздохнул с облегчением: «Теперь вы можете успокоиться».

Но женщина продолжала дрожать: «Нет, он точно успел вскочить в поезд!» Она закрыла дверь, заперла ее. Беку передалось ее волнение. Дверь выглядела зловеще. Сейчас раздастся стук. Ее страх передался ему. Есть кто-то, кто замыслил во что бы то ни стало убить его. И никакие аргументы не подействуют. Бежать некуда. Если даже запереться в собственном доме, убийца будет вечно поджидать тебя за порогом. Идешь по улице и не знаешь, где он притаился. Включаешь телевизор — на экране он. Смотришь в почтовый ящик — там письмо от него. Телефон звонит ночью не переставая. Беку хотелось завопить благим матом. Ему захотелось схватить попутчицу за руку и выпрыгнуть из окна на полном ходу. Тогда он впервые понял смысл слов: чем так бояться, лучше уж не жить.

В этот момент он бросил взгляд на руки женщины — ее ногти были длиной не меньше четырех сантиметров. Кривые, скрученные, грязные, с остатками давнего маникюра. Словно когти ведьмы из детской книжки. Глядя на эти ногти, Бек вдруг успокоился. До этого момента он находился в плену ее внешности, которая не вызывала никаких подозрений. Теперь же, когда он обнаружил нечто странное, его беспокойство улетучилось. Он убедился в том, что он в порядке, а вот его попутчица — нет. А потому ее страхи — это ее страхи, а не его. Ее страх быть зарезанной может иметь отношение к действительности, а может и не иметь. Но в любом случае это ее проблема, она — в ее облике, в ее длинных птичьих ногтях, в ее теле. В этот момент поезд неожиданно затормозил. Никакой станции видно не было. Прижимая сумочку к груди, женщина вскочила с места и, ни слова не говоря, выбежала из купе, как бы давая понять, что представление окончено.

После случившегося Бек стал внимательно относиться к деталям. Та женщина была вроде бы в полном порядке, и только ногти выдавали ее. Когда в купе напротив Бека усаживается джентльмен в пиджаке с галстуком и с безукоризненной прической, его начинает одолевать беспокойство. И тогда Бек начинает внимательнейшим образом изучать попутчика и обнаруживает, что у того ужасно потеют руки или же что воротничок совершенно черный от грязи. В первый момент это, возможно, и вызывает настороженность, но потом, по мере разглядывания того, что поразило тебя, беспокойство как бы съеживается и улетучивается. Все-таки даже в ночном поезде повстречаться с типом, который бы с головы до ног соответствовал идеальному вампиру, — большая редкость. Дьявол таится в деталях. Так утверждает Бек.

Путешествие девятое

В БАЗЕЛЬ!

Ты стремительно входишь. Состояние — полуобморочное. Когда застоявшаяся в голове кровь через грудь и живот спустилась еще ниже, в глазах потемнело, твое сознание, как будто устраивая гонку за кровяным током, тоже подалось вниз, силы, поддерживавшие тело в вертикальном положении, иссякли… Наклониться, на корточки, сесть, лечь… Когда ты легла, сжавшаяся кровяная жидкость стала капля за каплей возвращаться к голове, ты пребывала в состоянии вещи, хоть и имеющей человеческие ощущения. Полка была абсолютно ровной. Жестко, и кости болят — твоему позвоночнику более пристала поза, соответствующая букве S. А если ему предлагают плоскую полку, делается больно. Появляется проводник — собрать билеты и паспорта. Поднимаешься с чувством облегчения, открываешь сумочку, спрятанную на поясе. Билет сделался теплым и влажным от пота. В таком положении тебе становится лучше. Но когда проводник уходит, ты снова валишься на полку. Потому что ты встала только ради проводника. У тебя самой нет сил даже на то, чтобы сидеть. У тебя нет сил и на то, чтобы встать и отправиться в вагон-ресторан. Хочется пить.

На сей раз ты получила роскошное приглашение. Базельский театр предложил тебе осуществить твою собственную постановку. Это совсем не то что танцевать по контракту. Сейчас тебе разрешается нанять других танцоров, гонорары им тоже выплачивает театр. Рабочие сцены в твоем распоряжении. Имеется производственный цех. В общем, большая разница по сравнению с прежними временами, когда ты сама с молотком в мозолистых руках строила декорации, до поздней ночи готовила сцену. Теперь тебе все дороги открыты. Ты поймала удачу за хвост. Среди твоих старых друзей полно таких, кто бросил артистическую жизнь, превратился в домохозяек и служащих фирм. Не то чтобы их жизнь не удалась, но если бы тебе предложили поменяться с ними местами, ты ответила бы твердым «нет!». Правда, во всей этой базельской истории есть много неясного. Сможешь ли ты все выдержать? Танцевать самой — просто. Когда танцуешь, твое тело остается легким. Другое дело — постановщик. Здесь важно крепко стоять на ногах, не прогибаться, стоять прямо, как столп. Думаешь о завтрашнем дне, и наваливается тяжесть. Она давит на грудь откуда-то спереди и сбоку, опрокидывает назад. Оттого-то и валишься на спальную полку, хотя сна — ни в одном глазу.

Дверь купе распахивается. Перед тобой женщина в черном костюме, с чемоданчиком в руке.

«Это мое место», — произносит она и присаживается на соседнюю полку. Ты поднимаешься в тревоге. Две верхние полки сегодня свободны. Женщина запихивает свой чемодан под полку, достает из сумочки пудреницу, приводит себя в порядок. «Пойду пива в ресторане выпью», — говорит она и покидает купе. Как только закрывается дверь, ты снова валишься на полку. Подняться нет сил. Лишь на одну минуту эта незнакомка дала тебе сил, и ты с трудом приподнялась с постели… Простыня — словно морщины, высеченные из мрамора. Твердая, холодная постель. Похожа на операционный стол. Тебе делают здесь операцию. Глаза широко открыты, но анестезия уже парализовала тело, ты не можешь пошевелить даже пальцем. Мозг исправно отдает команды, но нервы, которым положено доставлять их к месту назначения, спят, а потому команды не доходят до мышц, забываются, исчезают. Даже моргнуть — и то не можешь. Не можешь сжать свою раскрытую ладонь, не можешь пошевелить ногой. Твой живот открыт смертельному свету лампы на потолке, ты просто ждешь своего скальпеля. В этой операционной есть одна особенность — ее трясет. Полку подбрасывает, и скальпелю не удается разрезать там, где надо. А ему надо добраться до сердца. Похоже, он метит тебе в сердце, чтобы нарезать его на мягкие ломтики. Но из-за тряски он не попадает в цель, его кончик пронзает легкие, попадает в желудок, брызжет кровь, скальпель окрашивается алым и теряет свой металлический блеск. Прекратите, умоляю! Все равно ничего не выходит, больше не режьте меня! Зашейте же мое тело, зашейте. Поскольку ворочать языком ты не можешь, то ты напрягаешь изо всех сил голову и телепатически передаешь все это врачу.