В конце концов на праздничный завтрак под чистым небом и теплым солнцем собралось четырнадцать человек. Мег поставила в саду стол побольше, накрыла его скатертью и расставила на ней все блюда, которые они обсудили вчера. На десерт, который обговорить забыли, она подала итальянские пирожные.
Гости по достоинству оценили угощение, чему не приходилось удивляться после нескольких часов лихорадочных сборов в старом офисе и транспортировки коробок в Бикон-Хилл. Большую их часть временно сгрузили в холле, так как Кэйси еще не успела разобрать ящики Конни и освободить место. Иван, один из друзей Кэйси, разбирающийся в технике, установил ее компьютер на рабочий стол и подсоединил к сети. Теперь она могла хоть сейчас начинать работать – вернее, могла бы, если бы разошлись гости.
Однако они задержались. Они наливали себе еще кофе, неспешно пережевывали остатки еды, потягивались на солнышке – одним словом, расслаблялись. Было видно, что, несмотря на дела, которые их ждали, они стараются оттянуть расставание с этим местом до последней возможной минуты.
Но к середине дня наконец воцарилось спокойствие. Все следы праздника были убраны из сада. Мег ушла домой. Кэйси с Брайанной и Джой сидели на скамейке под каштаном, пока и им, в свою очередь, не пришла пора уходить. Оставшись одна, Кэйси оглядывалась вокруг в каком-то отупении, которое нельзя было объяснить только обильной едой.
Всего неделю назад она не могла представить себе подобной сцены даже в самых невероятных мечтах. Конечно, владение такой недвижимостью подразумевало большую ответственность, которую взвалил на нее, не спросившись, человек, у которого за тридцать четыре года так и не нашлось времени с ней пообщаться. Но она ничего не могла поделать с чувством восхищения, которое вызывал у нее этот оазис. Ценность дома она осознавала умом, но к саду ее тянуло всем существом. При этой мысли ее захлестнуло чувство вины. Спустя некоторое время Кэйси отправилась навестить мать. По прямой от Бикон-Хилла до Фенвея было недалеко, но с пробками и с заездом на квартиру в Бэк-Бэй, чтобы переодеться, путь оказался намного длиннее. За сорок минут, которые она потратила на дорогу, она мысленно проделала весь путь до Провиденса.
Ей так много раз приходилось преодолевать эту дорогу от Провиденса до Бостона и обратно, что она могла бы сделать это даже во сне. Начиная с тринадцати лет она путешествовала вместе с подругами на поезде. Они прогуливались по городу, завтракали на Копли-сквер, глазели на витрины. В пятнадцать Кэйси проколола уши в магазине Бойлстона, а в шестнадцать, когда узнала, что ее биологический отец живет в Бостоне, она открыла для себя Бикон-Хилл.
Потом она получила права и стала пользоваться той дорогой, которую представляла себе теперь и которая лишь незначительно изменилась с тех пор, когда Кэролайн переехала из одного дома в другой. Первые воспоминания Кэйси были связаны с кирпичным домом в престижном районе Блэкстоун. Кэролайн едва не осталась банкротом после покупки этого дома, но, будучи матерью-одиночкой, которая одинаково нуждалась в стабильном доходе и в свободном графике, она занималась продажей недвижимости, и поэтому хороший собственный дом был необходимой частью имиджа. На протяжении дюжины лет она пыталась выплачивать кредит и одновременно заниматься продвижением карьеры. Наконец, признав свое поражение, она приобрела викторианской особняк с акром приусадебной территории в пригороде и применила свои художественные таланты в ткачестве. Она приобрела настольный станок, к которому в скором времени присоединился большой стационарный станок, и наняла помощницу для изготовления вещей по ее дизайну. Заброшенный гараж превратился в студию, но даже там ей очень быстро стало не хватать места. Она купила овечью ферму неподалеку от города и стала сама растить овец, прясть и красить шерсть для тканей.
К тому моменту, когда она попала в катастрофу, у нее еще оставалось несколько овец. Однако основным ее увлечением стали ангорские кролики. Она держала их в специальной пристройке, которую сама устроила сзади дома, где поддерживалась постоянная температура и чистый воздух. Каждые два дня она самостоятельно чистила клетки, каждые четыре дня – расчесывала животных. Для них была составлена специальная богатая белками диета, с сеном из тимофеевки для улучшения пищеварения, а пили они только родниковую воду. Взамен кролики четыре раза в год давали великолепный, приятно пахнущий воздушный пух. Шерсть пользовалась большим спросом.
Сейчас, стоя в бостонской пробке, мысленно Кэйси сворачивала с проселочной дороги у расписанного вручную почтового ящика, который отмечал поворот к ферме Кэролайн. Она представляла овец, бродивших по обширным равнинным лугам; в это время года трава должна быть еще свежей и ярко-зеленой, деревья – в молодой листве. Дорога к ферме наверняка и сейчас оставалась такой же чудесной и умиротворяющей, как всегда.
Кэйси не могла удержаться от сравнения. Природная связь с землей, которую она ощущала в саду в Бикон-Хилл? Она никогда не испытывала ничего подобного на ферме матери. Ферма была такой же земной и естественной, как сама Кэролайн, такой же прямолинейной, домашней и немного грубоватой. Там все было на виду. Что ты видел, то ты и получал.
Но Кэйси нравилась многослойность и многозначность. Ей нравилась сложность. Аналитик в ней любил снимать шелуху, которая скрывала личность, место или событие. Навещать материнскую ферму было приятно, но она никогда не могла заинтересовать Кэйси надолго.
Загнав поглубже чувство вины, она втиснула свою маленькую красную «Миату» на парковку в нескольких домах от клиники. Перекинув через плечо кожаную сумку, она поднялась по ступеням и вошла.
Внутри она встретилась с другими посетителями. Она знала их всех если не по именам, то хотя бы в лицо, и негромко поздоровалась. Поднявшись на третий этаж, она помахала рукой воскресной дежурной и направилась дальше через холл.
Сегодня был один из особенных дней. Кэйси никогда не знала, в чем причина этого – в том, как заглядывает в окно солнце, в том, как сиделка уложила голову Кэролайн, или в чем-то еще, но жестокость судьбы, постигшей ее мать, заставила Кэйси на минуту замереть у двери.
Кэролайн выглядела очень красивой. В свои почти пятьдесят пять она сохранила длинные и очень густые волосы, уже тронутые серебром, но седина не добавляла ей ни одного лишнего дня. Ее кожа, хотя и бледная, была гладкой. Немногочисленные морщины объяснялись только живой мимикой – она часто улыбалась. «Раньше», – добавила про себя Кэйси, потому что сейчас на ее лице не было никакого выражения. Лицо Кэролайн было таким же спокойным, как всегда, когда Кэйси навещала ее в последние три года. Если бы ее глаза были не полуприкрыты, а раскрыты широко, их ореховый цвет лучился бы теплотой. Если бы она могла говорить, ее губы были бы влажными. Если бы она увлеклась разговором, она бы сидела, подавшись вперед, подперев рукой подбородок и устремив на собеседника свои ореховые глаза.
