Читаем без скачивания Популярная музыка из Виттулы - Микаель Ниеми

Остальные радостно захлопали. А сеструха вдруг одарила меня ласковым, почти влюбленным взглядом. Голова у меня пошла кругом, я сел, прислонившись к стене. Ниилу заставили опорожнить остаток, и, хотя он долго упирался, в конце концов тоже получил свою порцию аплодисментов. Отфыркиваясь, он расстегнул рубашку и вынул пластинку. Потом плюхнулся рядом со мной, сеструха тем временем завела проигрыватель.

Тут девки словно с ума посходили.

Пластинку прокрутили раз двадцать, точно.

Я сидел бок о бок с Ниилой и чувствовал, как меня распирает от счастья.

Потом мы стояли на дворе, зябко поеживаясь. С прозрачного неба опустилась на землю вечерняя прохлада; ночь будет студеной. Ниила все не уходил, видно, хотел спросить о чем-то, да все мялся. Наконец, затащил меня в гараж. Бесшумно, как всегда, прикрыл дверь, припал к моему уху.

— Как она делала? — спросил он шепотом.

Я обнял его за плечи.

— Высунь язык, — приказал я. — Не так, весь не надо.

Он засунул язык обратно, оставив торчать только розовый кончик — круглую, мокрую колбаску. Я высунул свой. С минуту мы так и стояли, не шевелясь. Потом я придвинулся и поцеловал его в соленый мальчишечий рот.

Глава 8

О том, как я смастерил «бревно», как открылся рот и как мы впервые взошли на сцену

Шестидесятые шли к концу, в мир с шумом ворвалась поп-музыка. Битлы съездили в Индию, научились там играть на ситаре, Калифорнию наводнили Дети цветов и психоделический рок, Англия кишела командами типа «The Kinks», «Procul Harum», «The Who», «Small Faces» и «The Hollies».

Но вся эта кутерьма почти не касалась Паялы. Сеструха из кожи вон лезла, пыталась следить за новинками, кинула даже медную проволоку на сосны у нашего дома вместо антенны, чтобы принимать средние волны, и ловила «Радио Люксембург» на наш допотопный ламповый радиоприемник. Иногда она уезжала в Кируну или Лулео на концерты — то на «Зе Шейнс» из Туоллуваары (в шестьдесят шестом эта группа выступала с Битлами), то на шведскую группу «Хеп Старз»[2], когда они случались проездом, — правда, перед такими поездками мать запиралась с сеструхой в комнате и часами читала ей нотации.

Да, велико расстояние между Паялой и внешним миром. Когда шведское телевидение в кои-то веки сподобилось показать нам эстрадный концерт, мы увидели запись Элвиса Пресли, сделанную много лет назад. Делать нечего, выбирать не приходилось. Помню, как я ерзал от нетерпения. Сеструха сняла защитную фанеру с линзы, загодя включила ток, чтобы экран успел прогреться; грелся он долго, как хлеб в печи — наконец, засветился. Какнесская телебашня в Стокгольме передала электросигналы, и они пустились в свой извилистый путь по стране. Ретрансляторы принимали сигналы, посылали их дальше и дальше, сигналы шли, как длиннющий товарняк, лязгающий вагонами, и вот, наконец, дотащились до Паяльской телемачты на гору Юпукка — сигналы преобразовались и горохом посыпались в наш черно-белый ящик.

И вот перед нами стоит он. Элвис. Еще до Германии, куда был отправлен тянуть солдатскую лямку, стоит на вершине своей славы, стройный, мужественный юноша, стоит и криво ухмыляется — черный лоснящийся чуб, ноги гибкие, как ершик для курительной трубки. Батя фыркнул и демонстративно ушел в гараж. Мать сделала вид, что вяжет — сама же глаз не могла оторвать от этого взмыленного самца в черной кожанке. Сеструха сгрызла все ногти и весь вечер потом прорыдала в подушку. А я стал мечтать о собственной гитаре.

На следующий день, вернувшись из школы, я спустился в подвал, где стоял верстак, и выпилил себе из деревоплиты что-то отдаленно напоминающее кузов гитары. Гвоздем прибил к нему доску. Натянул резинки вместо струн. Прикрепил шнурок так, чтобы можно было повесить это чудо-юдо на плечо.

Единственным укромным местом был гараж. Туда-то я и забрался, когда никто не видел, и, широко расставив ноги на цементном полу, окинул взором океан зрителей. Мне чудились крики, тысячи поклонниц бушевали у края сцены. Я решил исполнить «JailhouseRock», эту песню я выучил наизусть с сеструхиной пластинки. Попробовал повертеть задом. Почувствовал, как музыка переполняет меня изнутри, захлестывает сильной и соленой волной. Схватил рулон туалетной бумаги, изображавший микрофон, и открыл рот. Запел. То была песня без слов — губы беззвучно двигались, как на школьном уроке пения. Я пел про себя, отстукивал такт, прыгал и рвал резинки с такой силой, что те шлепали по деревяшке.

Вдруг раздался щелчок, и я застыл от ужаса. На секунду мне показалось, что рев публики донесся аж до самой церкви. Но нет, я был один в гараже и скоро снова погрузился в свой воображаемый фильм. Я тонул в овациях, свете и гомоне. Ноги мои дрожали, сцена подо мной тряслась, я прогнулся назад, изобразив неимоверную дугу.

Тут я увидел Ниилу. Он, оказывается, прокрался в гараж и тихонько наблюдал за мной, бог знает, сколько времени. Я покраснел от стыда. Думал, он сейчас начнет издеваться, размажет меня как муху по стенке.

Лишь однажды мне довелось пережить подобный стыд. Дело было в туалете поезда. Я только что облегчился и стоял со спущенными штанами, вытирая задницу, как вдруг дверь открыли снаружи — проводница потребовала предъявить билет. Потом она говорила, что сначала постучалась. Черта с два!

Ниила присел на перевернутое ведро и задумчиво принялся расчесывать ссадину. Наконец, тихо спросил, чего это я поделываю.

— Играю, — промямлил я, абсолютно раздавленный.

Он долго молчал, рассматривая мою корявую самоделку.

— А можно попробовать? — выдавил он наконец.

Я решил, что он смеется надо мной. Но, к своему изумлению, понял, что он говорит всерьез. У меня будто камень с души свалился, я всучил Нииле гитару и показал ему, как держать. Он начал вторить мне, как я только что повторял за Элвисом, стал качаться взад-вперед.

— Ты ногами-то тоже вихляй, — наставлял я Ниилу.

— Зачем это?

— А девкам нравится!

Он смутился.

— Тогда ты пой.

Я небрежно схватил рулон, поднес его к губам, начал корчить рожи и разевать рот. Ниила неодобрительно скривился.

— Не, ты по-настоящему пой!

— Не, ты чё, блин!

— Пой!

— Да не умею я.

— Пой, говорю, девкам нравится! — сказал Ниила по-фински. Я расхохотался, и какая-то теплая искра пробежала меж нами.

Так все и началось, в нашем гараже, посреди лыж, совков и зимних шин. Ниила играл, я открывал рот и горланил, как мог. Голос мой хрипел, скрежетал, урчал. Я пускал петуха и пищал, лаял почище иного кобеля — впервые я осмелился петь.

Как-то на перемене, пару недель спустя, я сболтнул, что мы с Ниилой основали поп-группу. Мне и впрямь так показалось: мы ведь каждый вечер после школы стояли в гараже, раздувая мыльные пузыри наших радужных грез до немыслимых размеров. А поскольку инстинкт самосохранения у меня недоразвит и язык мой мелет без конца, то и слова эти вырвались у меня как-то сами собой.

Сенсация облетела школу с быстротой молнии. Не забывайте, то была Паяла шестидесятых — в те времена нам было не до международных новостей. Нас с Ниилой взяли в кольцо (это было во время обеда), стали высмеивать и уличать во лжи. Кольцо сжималось все плотнее, оставался единственный выход. Выступить на «Веселом уроке».

На нашу беду учительница одобрила эту идею. По ее просьбе сторож нарыл где-то старенький патефон, сам я стащил у сеструхи пластинку с «Jailhouse Rock». Мы должны были разыграть пантомиму, я взял у девчонок скакалку. Ручка скакалки была мне вместо микрофона.

Еще репетируя на перемене, я понял, что нас ждет фиаско. Патефон отказывался играть на 45 оборотах, пришлось выбирать — либо 33, либо 78. Элвис то ревел тибетской ритуальной трубой, то гундосил точно лилипут в цирке. Мы выбрали лилипута.

Раздался звонок на урок, класс расселся по местам. Ниила судорожно вцепился в «бревно», в глазах его стоял панический страх. Мы еще не начали играть, а мальчишки уже принялись пулять в нас ластиками. Я уронил скакалку и приготовился к смерти. Учительница хотела уже представить нас, но я решил — помирать, так с музыкой — и завел пластинку.

Музыка пустилась вскачь. Боже, как мы прыгали! Пол ходил ходуном, тупая игла елозила и стучала как дятел по беззащитной виниловой коже. Ноги у Ниилы одеревенели со страху — он скакал, то и дело падая, врезался в учительский стол, наткнулся на меня, отлетел, грохнулся затылком о доску, попутно погнув подставку для мела. Сам я решил встретить смерть достойно, бросил дергаться без толку — пластинка все одно громыхала как ящик с гвоздями, — вместо этого стал орать на доморощенном английском. Я вопил так истошно, что даже наши обидчики вдруг перестали кидать ластики, а я тем временем еще попытался убрать Ниилу от греха подальше — он прыгал козликом, норовя раскокать проигрыватель. А тут еще заела игла, и пластинка все никак не могла закончиться. Ниила вдруг взбрыкнул — шнурок порвался, и гитара врезалась в настенную карту, оставив глубокую вмятину на теле Финляндии где-то в районе Ювяскюля, а я за своими воплями, наконец, расслышал, как до нас пытается докричаться учительница. Тут, запутавшись в моей скакалке, Ниила повалился на меня как стреноженный лось. Я не удержался, и мы вместе упали на патефон. Игла, взвизгнув, сорвалась — воцарилась долгожданная тишина.