Но не подумайте, читатель, что они в постели слишком долго рассуждали об этих материях. Клиффорд, кстати, забыл сказать Хелен, что на неделе ему позвонил отец Энджи Уэлбрук из Йоханнесбурга.
— Я подумал, что тебя необходимо предупредить, — сказал в трубку глубокий и печальный голос. — Дочь вышла на тропу войны.
— А причины? — голос Клиффорда был холоден и весел.
— Бог знает. Ей не нравятся старые мастера. Она говорит, что будущее — за новыми. Говорит, Леонардос выбрасывает деньги на ветер. Что ты там наделал? Чем ей досадил? О нет, не надо мне рассказывать. Я не желаю знать. Просто помни о том, что, хотя я и главный держатель долевой прибыли, но в Англии моим финансовым представителем является она, поэтому у вас она бесконтрольна. Она хитрая девка, и может закусить удила.
Клиффорд поблагодарил и пообещал выслать хвалебные обзоры выставки Босха и отчет прессы о беспрецедентном интересе к ней публики. Конечно же, Клиффорд уверил Уэлбрука, что его вложения хорошо защищены; что поддержка и продвижение современного изобразительного искусства становится все большей прерогативой Леонардос, — другими словами, что претензии Энджи необоснованны.
Потом он позвонил Энджи и пригласил ее позавтракать. Об этом он впоследствии также забыл сообщить Хелен. Наутро он оставил ее в постели в таком расслабленно-обморочном состоянии, что был уверен, когда он вернется, она едва опомнится.
Энджи с Клиффордом поехали в «Клэриджес». В то время мини-юбки едва входили в моду. Энджи была в брючном костюме из бежевой замши. Она провела все утро в салоне красоты, но рука девушки, что накладывала на глаза Энджи фальшивые ресницы, соскользнула; поэтому один глаз ее был красным. Из-за этого ей пришлось надеть темные очки, а ей было прекрасно известно, что Клиффорду не нравятся, когда темные очки надевают в иных случаях, кроме как во время катания на лыжах. В результате она чувствовала себя раздосадованной и озлобленной.
Вдобавок ко всему, метрдотель, проводивший Энджи к столику, опрометчиво сказал:
— Я очень сожалею, но у нас не принято приходить в ресторан дамам в брюках.
— В самом деле? — переспросила Энджи, и выражение ее лица стало опасным.
— Если вы соизволите пройти в бар, то…
— Нет, — отрезала Энджи, — соизвольте-ка лучше принять от меня брюки.
На ней был длинный жакет. Она тут же расстегнула брюки, и переступила через них, вручила их метрдотелю и прошла в зал, будто в мини-юбке, в одном жакете, чтобы присоединиться к Клиффорду.
Жаль, подумал Клиффорд, что ее ноги в мини выглядят хуже, чем в брюках. Они совершенно испортили этот великолепный жест. Тем не менее, он был впечатляющ. Присутствовавшая в ресторане публика была в восторге. Когда Энджи подошла к столику, раздались аплодисменты.
— Я знаю, что я плохо воспитан, — начал Клиффорд, склонясь над перепелиными яйцами, — я признаю, что я хам и негодяй, но факт состоит в том, что я влюбился.
И он поднял на нее свои ясные голубые глаза, но, найдя, что ее глаза прикрыты темными очками, протянул руку и снял очки с ее лица.
— Один глаз у тебя красный, — отметил он, — ужасно.
Что-то в его голосе, в этом жесте сказало ей, что влюбился он, без сомнения, в кого-то третьего, однако их отношения не кончены. И она была права.
— И что из этого следует? — спросила Энджи, одной рукой прикрывая глаз, а другой держа нож, которым она намазывала на яйцо майонез.
А он, глядя на Энджи, думал о том, что слишком уж она тоща (в те дни худоба не была столь модной, как сейчас. Считалось, что проступающие под кожей ребра — нечто вроде уродства). В постели с ним она обычно прикрывалась простыней, и не без причин. Хелен же могла обнажить любую часть тела, в любой позе, и все было совершенно. Однако даже недостатки Энджи имели некую долю шарма.
— Останемся друзьями, — предложил Клиффорд.
— Ты имеешь в виду, что не желаешь, чтобы мой отец изымал из Леонардос свои миллионы.
— Как ты меня хорошо знаешь, — сказал он и засмеялся, глядя на нее в упор своими проникновенными глазами. Он отвел ее руку от покрасневшего глаза; и сердце ее замерло, но что толку?
— Ну что ж, эти миллионы скоро станут моими, — продолжила Энджи, — а что касается меня, то я не хочу видеть их в Леонардос. Искусство — слишком рискованный вид бизнеса.
— Ну, только не в том случае, когда инвестициями распоряжаюсь я, — ответил Клиффорд.
— Но пока ими распоряжаешься не ты.
— Скоро буду — я.
И она поверила ему. Толпы репортеров и фотографов уже толклись возле дверей «Клэриджес».
Репортеры и фотографы жаждали поведать о поступке Энджи и получить снимок ее ног. А если не это, то хотя бы снимок поверженного в прах Короля официантов. Штат «Клэриджес» пытался воспрепятствовать нахальной журналистской братии. Журналистский интерес, как и всякая «паблисити», возбудил Клиффорда.
Нельзя сказать, чтобы Энджи была совершенно не вознаграждена. Что ж, думала она, скоро он бросит Хелен. Хелен не сможет командовать прессой, как могу я. Что такое Хелен? Просто хорошенькое личико. У нее нет состояния; у нее нет имени; нет ничего, никакого места в этой жизни. Есть лишь внимание к ней Клиффорда. Скоро она ему надоест и станет раздражать его. И Энджи решила простить эту маленькую слабость Клиффорду, но не Хелен. Она не опустится до того, чтобы говорить гадости о своей сопернице. Нет. Клиффорд чересчур проницателен. Если сказать о Хелен что-то хлесткое и незабываемое, он расценит это по-своему. Она пойдет своим путем.
— Хелен миленькая девочка, — сказала Энджи, — и как раз то, что тебе нужно. Тебе лишь нужно заострить ее внимание на манере одеваться. Ей не стоит больше выходить на люди столь жалко одетой. Но я сдаюсь — и соглашаюсь. Я буду другом тебе и Хелен. Отзывы на выставку Босха переубедили меня; я могла ошибаться. Я позвоню отцу и выскажусь в пользу Леонардос.
Клиффорд встал, подошел к Энджи, поднял ее скучное, озабоченное лицо пальцами и решительно поцеловал в губы.
Это была ее награда. Это было немного — но кое-что. А Энджи была намерена потребовать заслуженного ею. Она полагала, что нет необходимости спешить. Придет время востребовать. Она будет ждать; и если возникнет необходимость, то ждать месяцами.
Пока Энджи завтракала с Клиффордом, Эвелин разговаривала с Хелен по телефону.
— Ах, мама, — с благодарностью проговорила Хелен, — а я думала, что ты отказалась от меня!
— А я подумала, что тебе нужно знать, какой стресс переживает твой отец. Он вышел из гаража и поднялся на чердак, и теперь режет там ножницами свои полотна. «Лисица с остатками цыпленка» уже вся искромсана. Он сбросил вниз по лестнице кусок от «Стервятников, пирующих на выброшенном из моря ките». А когда он придет в себя и поймет, что испортил свои лучшие картины, это будет для него страшным горем. Он писал этого «Кита со стервятниками» два года, Хелен. Помнишь? Все то время, пока ты училась на курсе «А».
