Читаем без скачивания Друг Бенито - Алан Лайтман

Беннету хотелось как можно больше времени быть с Лейлой. Но такое желание было у многих ее учеников. Она свое время тратила щедро. Бессчетные часы она занималась с маленькими группами, снова и снова повторяя сцены из пьес. Здесь кто-то недостаточно злится. В этой сцене кто-то стоит столбом. Здесь между двумя репликами надо сделать паузу. Она могла отвести ученицу в сторону и полчаса с ней работать, пока все остальные ждали. На время она не обращала внимания. Когда наступала половина шестого, кто-нибудь был должен ей об этом сказать. Если с кем-то из учеников надо было поработать дополнительно, она приходила в зал в выходные.

Лейла любила работать кистью — не писать картины, а красить стены. Она хорошо это умела, и школа наняла ее для покраски новой классной комнаты. К этому времени Беннет уже ловил любую возможность оказаться с ней рядом. Он пришел посмотреть, как она красит стены. Это было в субботу. Она была одета в свой театральный наряд — синие джинсы и кроссовки. Лейла красила стену, стоя на стремянке. Беннет устроился за окном и стал смотреть. Движения кисти были длинными, медленными, ритмичными. Сделав несколько мазков, она останавливалась, протягивала руку и обмакивала кисть в краску, потом возвращалась к работе — все одним плавным движением. Краску она клала густо. Так густо, что слышно было, как растекается краска по стене. Потом Лейла гладко и равномерно размазывала ее по стене. Постепенно краска покрывала ей руки и лицо, но Лейла не замечала. Ее гипнотизировал ритм, ощущение движения краски и сухожилий, туда и обратно, туда и обратно. Беннет, никем не замеченный, наблюдал за ней два часа.

Беннет никогда бы ничего романтического не сказал учительнице по актерскому мастерству, и страсть его сгорела бы тихо и безнадежно, но Лейла начала проявлять к нему необычный интерес. Она начала добавлять небольшие фразы к обычному «хелло», когда они встречались в холле: у тебя сегодня красивая рубашка, Беннет, или: Беннет, у тебя усталый вид. Вчера поздно лег? — или: у тебя рука порезана. Не сильно болит? Она начала странно смотреть на него на репетициях. И перестала сидеть с ним на ступенях в перерыве.

Однажды в апреле она пригласила Беннета после уроков зайти к ней домой и порепетировать пьесу. Беннет был так ошеломлен, что остался стоять в коридоре и стоял еще долго после начала следующего урока, разглядывая бумажку с адресом Лейлы и ожидая, что этот клочок сейчас растает в воздухе.

Она жила в многоквартирном доме на Севил-драйв, рядом с пересечением улиц Саммер и Перкинс. Перед домом был большой плавательный бассейн, еще закрытый на зиму. Дом был с желтой лепниной, с белыми колоннами у каждого из четырех входов. Завитки лепнины выступали из стен мазками гигантской кисти. Лейла жила на третьем этаже. К ее двери, единственной двери на этой площадке, вела старая деревянная лестница.

Беннет прислонил велосипед к стенке с лепниной и пошел наверх. Ступени скрипели. Он боялся, что его увидят. Ему казалось, что он сейчас взорвется. Понимала ли она, что она делает, что он сейчас чувствует? Он долго стоял у двери и трясся, не решаясь постучать. Она открыла дверь и села на диван, глядя на него. Насчет сесть для него и речи не было. Он стоял у двери, парализованный. Тогда она подошла к нему, близко-близко, нашла его руку и поцеловала. Потом положила эту руку себе на грудь.

Он стал приходить к ней дважды в неделю. Матери он говорил, что идет к Джону.

Она заставляла его клясться, что он ее любит. Сто раз он ей говорил, что любит ее. Она обнимала его так, что на спине оставались красные полосы от ее рук. Она царапалась и кусалась, но ему не было больно. Он хотел всего, что у нее было. Он ужасался тому, что происходит, но обнаружил, что не в силах с собой справиться. Дома, у себя в комнате, наедине с собой, он иногда снимал рубашку и царапал себе грудь до крови, воображая, что это она. Он стал тише обычного, и ничего не понимал, и думал только о ней каждый вечер, лежа в кровати, разглядывая перевитые тени пекана за окном.

В конце каждого посещения, когда свет, пробивавшийся сквозь синюю штору, начинал меркнуть, она не давала ему встать с кровати, пока он не скажет, что любит ее. И он был счастлив это сказать. Ему хотелось это сказать.

В эти дневные посещения они немного времени посвящали репетициям. У них продолжался все тот же спор, только теперь на куда более личных нотах. Она проходила все ту же сцену, каждый раз используя другие слова. Исполнение было блестящим, но ее пренебрежение текстом доводило его до бешенства. В книге не так, сердито говорил он. Ты что, читать не умеешь? Расслабься, Беннет, отвечала она, ты слишком чертовски точен и буквален. Юристом, наверное, будешь. Ученым, отвечал он. Ладно, отвечала она, значит, ученым будешь. Так вот, в гробу я видала твою точность. Ты просто не допираешь. Сама ты не допираешь, кричал он. Приходя домой, он ужасался тому, что мог с ней ссориться.

Дядя Мори был единственным человеком, которому Беннет рассказал о Лейле. Господи боже мой, громко сказал Мори. Беннет, мальчик мой, сказал он, обнимая его за плечи, да ты растешь. Но учительница… Боже ты мой, Беннет. Сколько ей лет? Не знаю, ответил Беннет, может, двадцать шесть. Господи ты боже мой, сказал Мори. Расскажи мне о ней.

Беннет попытался описать Лейлу, но не смог. Тогда Мори пустился рассказывать, как первый раз влюбился. Это было в Нэшвилле, ему тогда было чуть за двадцать. Была война, но Мори признали негодным к службе. Он ее встретил в Сентинел-парке в воскресенье, в июне. На ней было белое ситцевое платье. У него тогда было немного денег, и они лето и осень провели на лодках, на пикниках, в автомобильных поездках. Мори рассказывал, и у него увлажнились глаза.

И что ты собираешься делать? спросил наконец Мори. А что он собирался делать? Беннет никогда не думал о том, что они с Лейлой собираются делать. Он мог только предположить, что будет ходить к ней домой два раза в неделю.

Мори пошел в ванную и вернулся с мокрыми штанами — от того самого крана, который разбрызгивал воду мимо раковины. Мне пора, сказал Беннет. Мори кивнул и потрепал его по спине. Да, Беннет, это что-то, сказал он. Ну, береги себя.

Школьные занятия кончились в июне. Беннет продолжал ходить к Лейле. Иногда он заходил по вечерам, и они плавали в бассейне, вдвоем, и смотрели на луну, ползущую по карнизу дома. Они ходили в ресторанчики в Южном Мемфисе, где нельзя было встретить никого из знакомых, в маленькие гамбургерные на Шелби-драйв с подмигивающими неоновыми вывесками. Они ходили в Чандлер-парк, сидели на покрашенных эмалевой краской скамьях, обжигающих кожу даже в тени. Однажды они поехали в аэропорт и стояли там у ограды, глядя на взлетающие один за другим самолеты. Из-за ограды людей не было видно, только головы. Беннет и Лейла гадали, куда летят пассажиры и зачем, и придумывали биографию для каждой из голов. Они ездили на озеро Мак-Келлар рано утром, когда там никого не было, и плавали на остров, как когда-то с Джоном. Но с Лейлой было такое чувство, будто он никогда раньше здесь не был.

Беннет уезжал в колледж в сентябре. Где-то в середине августа Лейла сообщила ему, что переезжает в Нью-Йорк. Она хотела попытаться устроиться в небродвейское шоу. Как только устроится, она сообщит ему свой адрес и телефон. Это его обрадовало. Он собирался в колледж на северо-востоке, и Нью-Йорк будет ближе Мемфиса.

Через несколько дней он зашел к ней и застал пустую квартиру. Куда уехала Лейла, не знал никто.

В последующие годы он много раз обращался в справочное бюро Нью-Йорка, но Лейлы не было в списках. Дважды он сам ездил искать ее в небродвейских театрах. Ее там не было. Через много лет он часто думал, почему вообще любовь семнадцатилетнего мальчишки должна была для нее что-нибудь значить.

~ ~ ~

В это последнее лето в Мемфисе мать Беннета понимала, что с сыном что-то происходит. Однажды она позвала его в свою комнату поговорить.

Беннет много раз сидел у ее кровати. Она часто просила его составить ей компанию, когда она отдыхала днем после бессонной ночи. Последние годы он стал приходить реже, потому что был чем-нибудь занят в своей комнате наверху.

В комнате матери все было подчеркнуто женственным, закругленным. Занавески были мягких тонов, из ситца с цветочками, а рядом с бюро стоял изящный письменный столик вишневого дерева.

Иди сюда, посиди со мной, позвала мать, когда он вошел. Комната была слабо освещена светом из ванной, и тихо гудел кондиционер. Мать лежала на боку в своем бледно-янтарном халате, закрыв глаза. Я беспокоюсь за тебя, Беннет, сказала она, не открывая глаз. Что-нибудь случилось? Ничего не случилось, ответил Беннет, сидя в мягком кресле рядом с кроватью. Мы давно с тобой не говорили, сказала она. Ты стал сам на себя не похож. Беннет промолчал. Ты, наверное, нервничаешь перед поступлением, сказала она. Немножко, ответил Беннет, пожимая плечами. Она открыла глаза, повернулась и посмотрела на своего старшего сына. Это девушка? Он ничего не сказал, только заерзал в кресле. Ну, милый, расскажи мне, сказала она. Я же твоя мать. Расскажи. Ты ведь скоро уедешь. Поговори со мной. Она еврейка? Беннет ничего не сказал. Было долгое молчание. Мать посмотрела на потолок, потом снова на сына. Она смотрела на него пристально, с выражением усталости, любви и печали, и Беннет решил, что она, наверное, все знает о Лейле. Потом мать взяла его за руку и сказала: это не важно, еврейка она или нет.