Однако меня всегда немного шокировало осознание того, что не все близкие мне люди разделяют ценности, которые для меня являются фундаментальными. Наверное, самым выразительным примером этого является распущенность, и не только физическая – но, что, возможно, еще важнее – душевная. Я с детства был убежден, что для человека очень важно быть абсолютно открытым и преданным своим друзьям. Когда я начал учиться в университете, я был сильно потрясен тем, что основа личных отношений может быть упрощена до чего-то весьма поверхностного и беспорядочного. Дружба могла завязываться и прекращаться в результате каких-то сиюминутных обстоятельств. Я считал, что отношения должны формироваться и иметь шанс развиваться. Даже самое непродолжительное знакомство должно предоставлять возможность ближе и лучше узнать другого человека. Может быть, это делало мое понимание отношений слегка идеалистическим, и поэтому, зная свои высокие требования, я старался избегать дружбы. Осознавая тот факт, что я слишком многого жду от личных и дружеских отношений, а также то, что мне придется вложить в их формирование и сохранение много времени и сил, я, как правило, проявлял сдержанность в предложении дружбы. Возможно, я боялся лишиться жизненных соков или, полностью посвятив себя дружбе, оказаться отвергнутым. В конце концов, друг может подумать, что я не достоин его общества.
Вот почему я, будучи по природе не очень активным, входил во многие организации. Одного разговора о проблемах не достаточно, люди не будут восхищаться мною только из-за этого. Мне необходимо было что-то делать, чтобы привлечь чужое внимание. Я вряд ли буду воодушевлен умением руководить или проявлять великолепное понимание человеческих душ, но я могу готовить повестки дня, проводить собрания, писать письма и расставлять мебель после окончания мероприятий. Это как минимум дает мне право иметь свой взгляд на происходящее и рассчитывать если не на дружбу, то хотя бы на хорошее мнение окружающих обо мне. Подобно тому как относились к капитану Уэнтуорту в романе «Доводы рассудка»[3], люди, может, и уважают меня, но не любят. И не исключено, что стремление заслужить чужую любовь уже стало частью моего характера. Любовь не достается просто так.
Пытаюсь ли я сознательно подражать другим или всячески стараюсь понравиться? Я стремлюсь добиться хорошего мнения окружающих о себе. Одним из немногих неприятных эпизодов, которые у меня возникали в школе, был случай, когда меня назвали ненадежным человеком. С тех пор я пытался доказывать, что на меня можно положиться, стараясь (иногда безуспешно) проявлять себя в университете или в религиозной общине как человек, к которому можно обратиться за любой помощью. Это тот случай, когда я предъявляю к себе высокие, иногда невыполнимые, требования. Мне нравится, когда ко мне обращаются с просьбами или за помощью. Возможно, это означает, что мне не хватает уверенности в себе. Или же я ищу способы показать самому себе, чего я стою, создавая различные проблемы и трудности или прося других людей ставить передо мной те или иные задачи. В школе и в университете мне нравилось, когда мне сообщали о том, чего от меня ждут. Мне было трудно самому устанавливать требования и цели. Это развило во мне склонность полагаться на желания и советы других. Люди ставили передо мной задачи, а я их выполнял. И с тех пор мне проще всего, когда мои цели определяет кто-то другой. Возможно, глубоко внутри я понимаю, что без этих целей я был бы обыкновенным бездельником. Мне доставляет удовольствие знать, что, выполняя задачи и достигая поставленных целей, я доказываю самому себе и другим, на что я способен. Однако я не уверен, стал бы я вообще что-то делать, если бы другие не одобряли и не приветствовали мои действия. Является ли чувство самодовольства достаточным для того, чтобы продолжать что-то делать? Если бы в мире не существовало никого, кроме меня, поблекло бы мое чувство самоудовлетворения? Если бы вокруг меня не было никого, кто мог бы увидеть, что я делаю, стал бы я продолжать?
В основе всех моих действий лежит чувство долга. Я редко делаю что-то просто по зову сердца или по наитию. По-моему, мне не хватает спонтанности. То, что другие люди, по их словам, делают из чувства любви, я делаю из чувства долга. Я ничего не воспринимаю как должное, когда встречаю или посещаю кого-то (например, родственника или друга). Я знаю одно: для того, чтобы быть абсолютно спокойным и довольным, мне нужно очень хорошо расслабиться. Но потом мне опять требуется знать заранее, о чем я могу говорить, чтобы наладить с кем-то контакт. В противном случае я не понимаю, как мое общество может быть приятно. Таким образом, я признаю, что мною часто движет чувство долга. Это не говорит о том, что я не получаю удовольствия от встреч с другими людьми, но первые минуты зачастую приносят дурное предчувствие и ощущение надвигающейся катастрофы. Иногда мне кажется, что я какой-то эмоциональный робот. Однако на определенном этапе ощущение того, что я все делаю из чувства долга, превращается в нечто более душевное. Общие чувства и переживания, шутки и взгляды способствуют возникновению любви и нежности.
У некоторых людей бывают особенно яркие сны, которые они помнят после пробуждения. Я знаю, что мне снятся сны, но как только я просыпаюсь, образы сновидений тут же улетучиваются. Временами мне кажется, что я что-то упускаю. Как другим людям удается видеть сны, которые они запоминают? У меня это не получается. Утром я помню только последние мысли, которые у меня были вечером перед тем, как я заснул. Первые утренние мысли обычно такие: где я был вчера, что меня беспокоило вечером перед сном? И хотя я люблю поспать, иногда мне кажется, что это напрасно потраченное время. Если у других людей сны обогащают их эмоциональную жизнь, то у меня в этом плане почти пусто. Впрочем, я говорю «почти», потому что время от времени я вижу одни и те же сны. Они бывают двух видов. К первому относятся экзамены, к которым я забыл подготовиться: я только что перешел на третий и последний курс в университете и не могу запомнить, какой предмет учу. Во вторую категорию входят сны о том, как я продолжаю жить в родительском доме, хотя уже давно его продал и жду вселения новых владельцев – но те никогда этого не сделают.
С годами человек становится все раздражительнее и брюзгливее, а мне все труднее и труднее получать вдохновение от перспективы провести отпуск в экзотическом месте, заработать больше денег или купить более мощную машину. Иногда это меня беспокоит. Но я периодически думаю о траурной речи священника, который, говоря об одном из друзей семьи, сказал, что он как будто бы смеялся над жизнью и над тем, что другие люди считали важным. Он казался совершенно безразличным. Возможно, я чувствую то же самое. Когда дело доходит до этого, я думаю: «Что я собой представляю, кроме того, что являюсь структурой, состоящей из миллиардов клеток, которые с таким же успехом могли бы прийти в жизнь в какой-то другой форме – например, в виде амебы?» Достаточно того, чтобы этот набор клеток был способен наслаждаться даже мгновенным оживлением от прогулки вдоль мыса Бичи-Хед при штормовом ветре, не думая о том, что было до этого и что произойдет потом. Самыми счастливыми для меня являются те минуты, когда я целиком и полностью отдаюсь восприятию момента, не думая о том, что я сделал для того, чтобы попасть сюда, или о том, что остается про запас на будущее, даже на следующее мгновение. Мой набор клеток празднует свое существование здесь и сейчас. Что может означать перспектива иметь больше денег в такие моменты абсолютного счастья? Ничего. Настоящей перспективой зрелого человека является получение полного наслаждения от качания на качелях в парке, когда вы взлетаете все выше и выше, и у вас нет ни прошлого, ни будущего, а только один бесконечный момент абсолютного счастья.
Марк
Кое-что о Марке
Я считаю, что вопрос «Что значит быть собой?» должен касаться как личных качеств, так и жизненного опыта, то есть характера и воспитания. Поэтому, чтобы дать вам четкое представление о том, что значит для меня быть собой, я попытался рассмотреть оба эти параметра.
Воспоминания о детстве у меня в основном хорошие. Мой отец увлекался греблей на каноэ (каяке), и мы почти все выходные проводили в кемпингах, чтобы папа мог заниматься своим любимым делом. Мы с сестрой Сарой (она старше меня на год и пять месяцев) любили типовые новозеландские кемпинги 1970-х годов с «абсолютным минимумом» удобств. Это были не туристические лагеря, тогдашние кемпинги располагались в Национальном парке или на фермерском участке, где не было ни водопровода, ни туалета. Моя мать не занималась греблей на каноэ, в ее задачу входило следить за нами на территории кемпинга, пока папа был занят. Она мазалась детским маслом и загорала. Тогда никто не беспокоился о раке кожи и других последствиях длительного пребывания на солнце. Выходные, проведенные в кемпинге, всегда доставляли удовольствие и позволяли расслабиться. У нас с Сарой было несколько великолепных приключений, и мы оба до сих пор любим отдыхать в кемпингах и на природе (хотя теперь, став старше, я предпочитаю немного более комфортный отдых, чем сон на твердой земле).
