Родерик пожелал еще узнать тайну следов, оставленных на снегу медвежьими лапами. Миннетаки не могла удержаться от смеха, рассказывая, как Вунга, миновав овраг, удалился от саней и людей, прикрепил к своим мокасинам медвежьи ступни, специально для этой цели изготовленные, и оставил на снегу множество фальшивых медвежьих следов для того, чтобы сбить с пути тех, кто несомненно, должен был пуститься за ним в погоню.
Начиная с этого места, он все время нес девушку на руках и опустил ее на землю лишь после того, как прошел большое расстояние. Здесь он связал ей руки и снял с мокасин медвежьи лапы.
Когда девушка закончила рассказ, Мукоки сказал:
— Но наш молодец тоже оказался не глуп и пошел по следам медведя. Я никогда не догадался бы сделать это!
Разговор затянулся до позднего вечера, и языки пламени все время отбрасывали пляшущие тени на стены деревянной хижины, в которой, очевидно, очень часто бывал убитый индеец.
Со своей стороны, Ваби подробно рассказал о том, сколько тоскливых часов пережили все они в Вабинош-Хоузе, как они догнали Родерика, уезжавшего на родину, и как только благодаря ему они нашли ее.
Заодно он рассказал девушке и про некоторые забавные и интересные эпизоды, которые случились с ними во время зимней охоты на волков и пушных зверей. Он описал ей старую хижину, в которой они обнаружили скелеты двух людей, подравшихся из-за географической карты, и поведал ей тайну мощной золотоносной жилы, на поиски которой формировалась новая экспедиция. Он добавил, что экспедиция начнет свои работы не ранее будущей весны.
Воодушевление мужчин подействовало и на Миннетаки, которая, подобно им, загорелась желанием как можно скорее найти это таинственное золото. Конечно, как и друзей, ее больше интересовало само по себе приключение, а не золото.
Родерик уже давно уснул, а его товарищи и Миннетаки все еще продолжали разговаривать у огня, который готов был с минуты на минуту погаснуть.
Всем казалось, что дела обстоят, как нельзя лучше. Вабинош-Хоуз находился сравнительно недалеко, и через пару дней Миннетаки должна была живой и невредимой вернуться к родителям, которые ждали ее с таким нетерпением. Начиная с завтрашнего дня…
Но на завтрашний день все круто изменилось к худшему, потому что к утру положение Родерика стало гораздо серьезнее, чем можно было думать. Оказалось, что нож индейца попал в пах, и без помощи врача нельзя было определить, не задет ли какой-нибудь важный внутренний орган. С другой стороны, его тяжелое состояние можно было объяснить чрезмерной усталостью и небывалым душевным напряжением, в котором он находился последние дни. Он был истощен и физически и морально.
Молодой человек все время находился в состоянии прострации, из которого его никак не удавалось вывести. С тысячью предосторожностей его перенесли на сани, и мужчины в сопровождении плачущей Миннетаки повезли его в Вабинош-Хоуз, куда они прибыли сравнительно благополучно.
Родерик серьезно заболел и болел очень долго. Проходили дни и ночи; жизнь упорно боролась со смертью, но пока еще ничего определенного нельзя было сказать. Юноша не переставал бредить. Ему все время казалось, что он находится в какой-то дьявольской кухне и без конца жарит, жарит, жарит… И неизменно, когда бы он ни приходил на несколько минут в себя, он видел озабоченно склоненную над ним головку Миннетаки, которая ухаживала за ним больше всех остальных и беспрестанно делала ему компрессы из ледяной воды.
Но Родерик был слишком молод, и здоров для того, чтобы не совладать даже с самой жестокой болезнью, и мало-помалу его рана стала заживать, а воспаление уменьшаться. К концу месяца доктор объявил, что его пациент уже находится вне опасности. Однако для полного выздоровления потребовался еще один месяц, по истечении которого в один прекрасный солнечный день Миннетаки объявила больному радостную новость: в Вабинош-Хоуз прибыла его мать, за которой была послана в Детруа специальная пара саней.
По мере того как Родерик возвращался к жизни, он все чаше и чаще беседовал с Ваби о пресловутой золотоносной жиле. Приближался назначенный срок, и молодой человек окреп уже настолько, что мог серьезно подумывать о предстоящей весьма нелегкой экспедиции.
Разговорившись однажды после обеда с девушкой, Родерик как бы случайно задал ей вопрос: не желала ли бы она присоединиться к ним?
Он тотчас же обратил внимание на то, как загорелись чудесные глаза девушки, и поспешил добавить:
— Вот было бы замечательно, если бы вам удалось добиться разрешения ваших родителей! Пустите в ход все ваши чары! Попросите Ваби помочь вам в этом деле.
Но Миннетаки, приняв вдруг серьезный вид, покачала головой:
— Я нисколько не сомневаюсь, — сказала она, — что отец и мать ни в коем случае не согласятся на это. Вы понимаете, конечно, как была бы я счастлива, если бы могла сопровождать вас… Мне так хотелось бы вместе с вами охотиться на медведей, волков, оленей и лосей! А затем, не разлучаясь с вами, идти все дальше и дальше, пока мы вместе не нашли бы этой самой жилы, которая вам спать не дает. Господи, Боже мой, да чего бы только я ни дала за то, чтобы видеть и пережить все это, но… войдите хоть на одну минутку в положение моих родителей. Вы прекрасно знаете, как они любят меня и сколько горя я невольно причинила им совсем недавно. Ведь воспоминания еще так свежи! Если смерть Вунга и подействовала на его соплеменников, которые вдруг, как будто по волшебству, исчезли с наших глаз, то не надо забывать, что есть множество других страшных опасностей, связанных с моим путешествием по такой дикой стране.
Она тотчас же добавила:
— Что касается меня лично, то я абсолютно ничего не боюсь. В этом отношении я нисколько не похожа на моих родных, которые во всем том, что касается меня, не так решительны. Вы понимаете, что я не вправе причинять им горе и неприятности. Волей-неволей мне придется остаться с ними и, кстати, поближе познакомиться с вашей матушкой, которую я уже люблю так, точно я — ее родная дочь. А вы поезжайте, и дай вам Бог побольше счастья и удачи!
Глава VII. На льду озера Нипигон
С каждым днем солнце всходило все раньше и заходило все позже. Дни удлинились, и в воздухе уже чувствовалось нежное дыхание весны, полное ароматами земли. В своем снежном ложе проснулся лес, и вместе с ним проснулись все миллионы жизней, все мириады звуков… Повсюду — на голых ветвях, в кустах, в подымающихся травах защебетали, застрекотали, заворковали птицы.
Вороны и сойки громко заявляли о своем недовольстве. Зимние птицы, словно огромные драгоценные камни, сверкая на солнце, собирались уже лететь еще дальше на север и действительно исчезли с последним снегом: им больше нечего было делать здесь.
