Читаем без скачивания Иосиф Сталин – беспощадный созидатель - Борис Соколов

Неподалеку, в селе Селивановка, в 15 верстах от Монастырского, отбывал ссылку Свердлов. Костино было в 138 верстах от Монастырского, но периодически Сталину приходилось бывать в административном центре, и в одну из поездок, 20 сентября 1913 года, он нанес визит Свердлову. Неделю спустя Яков Михайлович писал Малиновскому: «Только простился с Васькой («Василий» – партийный псевдоним Сталина. – Б. С.), он гостил у меня неделю… Завтра он уже уезжает из Монастыря домой. Теперь сюда придвинулся телеграф. Через месяц, вероятно, все будет уже закончено. Если будут деньги, мы пошлем вам в Питер телеграмму. Теперь вот наша просьба. Если у тебя будут деньги для меня или Васьки (могут прислать), то посылай по следующему адресу: Туруханск, Енисейской губернии, с. Монастырское, Карлу Александровичу Лукашевиц. И больше ничего, никаких пометок для кого и тому подобное не надо. Одновременно пошли или мне, или Ваське открытку с сообщением об отправке и пометь при этом цифру. Вот и все». Естественно, провокатор Малиновский никакого содействия побегу оказывать не стал.

1 октября новое заграничное совещание ЦК подтвердило решение об организации побега Сталина и Свердлова и ассигновало на эти цели 100 рублей (сумма более чем скромная, которой даже одному из беглецов вряд ли хватило бы добраться даже до Урала). Около 20 октября Джугашвили получил предложение одного из товарищей «переселиться в Питер» с обещанием, что «деньги на дорогу будут». 21 октября он получил посылку, вероятно, с теплой одеждой. В конце октября и в ноябре Сталин отправил несколько писем в Питер с просьбой прислать денег. Все эти письма перлюстрировали жандармы. Так, в конце ноября Коба писал Малиновскому: «Здравствуй, друг. Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но… деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии… У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да и не только к тебе, – и к Петровскому, и к Бадаеву (большевики-думцы. – Б. С.). Моя просьба состоит в том, что если у социал-демократической фракции до сих пор остается «Фонд репрессированных», пусть она, фракция, или бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы в рублей 60». Сталин просил обратиться к Чхеидзе – и как к земляку, и как к председателю социал-демократической фракции. Интересовался, можно ли будет получить гонорар за свои статьи по национальному вопросу. И сетовал: «Околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, – не хочется… Неужели мне суждено здесь прозябать четыре года?» Сталин также отметил в письме Малиновскому, что «за все свое пребывание в Туруханской ссылке получил всего 44 рубля из-за границы и 25 рублей от Петровского. Больше я ничего не получал». Аналогичные письма шли Зиновьеву в Краков. Жаловался на кашель, долги, на то, что в кредит не отпускают. Деньги нужны были для побега, а сетованья на кашель и безденежье должны были обмануть жандармов. Тем временем в конце ноября в Монастырское пришли цековские 100 рублей, но на имя Свердлова, а не Сталина. Однако предназначалась эта сумма обоим ссыльным.

Полиция была прекрасно в курсе всех движений денежных средств для туруханских сидельцев. 29 января 1914 года директор Департамента полиции С.П. Белецкий известил Красноярск, что в дополнение к 100 рублям Сталину и Свердлову послано для побега еще 50 рублей. 30 января на имя Джугашвили пришли сразу три перевода в 85 рублей. Принимая это во внимание, туруханский пристав И.И. Кибиров лишил его казенного пособия по 20 июля включительно, что сразу уменьшило сумму, которую можно было заначить для путешествия по Енисею. Вскоре Сталин получил еще один перевод на 50 рублей. Но побег возможен был только летом, когда открывалась навигация по Енисею, а власти были прекрасно в курсе планов ссыльнопоселенцев. 24 февраля 1914 года секретный сотрудник Енисейского розыскного пункта «Кирсанов» информировал начальство: «Гласно-поднадзорные Джугашвили и Свердлов предполагают с места высылки бежать. Если не удастся на юг, то на первом же из ожидающихся летом к устью Енисея пароходе». И начальство приняло срочные меры – распорядилось выслать обоих дальше на север – в станок Курейка, приставив к ним там двух специальных надзирателей. Об этом Свердлов писал сестре в начале марта: «Меня и Иосифа Джугашвили переводят на 180 верст севернее, на 80 верст севернее Полярного круга. От почты оторвали. Последняя раз в месяц через ходока, который часто запаздывает, практически не более 8–9 почт в год». Он сообщал также, что за получение денег на четыре месяца лишен казенного пособия. В Курейку Свердлова и Сталина отправили 11 марта. А уже 20 марта Сталин написал Малиновскому. Жаловался на неприсылку денег, что рублей получил не он, а Свердлов, «товарищ Андрей», и что он, Сталин, подозревает, что в ЦК решили «переселять» только Свердлова, а не его (о 135 рублях, полученных им в феврале, Иосиф Виссарионович скромно умолчал). Но ответить Малиновский уже не смог. 22 апреля 1914 года товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский известил председателя Думы Родзянко, что Малиновский является сексотом департамента полиции, но запретил разглашать эту информацию, а 8 мая Малиновский сложил с себя депутатские полномочия. Джунковский считал, что разоблачение Малиновского как сексота может нанести правительственному престижу такой вред, который не может быть компенсирован поступавшей от него информацией. К тому же его практическая деятельность как члена ЦК РСДРП, прежде всего в плане легальной агитации, объективно расшатывала позиции власти. Так что в полиции решили, что сама по себе отставка Малиновского принесет больше пользы, дезорганизовав на время деятельность большевиков в Думе, чем поступавшая от него информация. Тем более, что практически все члены ЦК РСДРП(б) в России уже были арестованы.

Для Ленина и его коллег по ЦК Малиновский сначала предстал лишь в обличье «дезертира», без разрешения партии покинувшего свой ответственный пост в Думе. Но сразу после отставки Роман Вацлавович отбыл за границу, в Галицию, на встречу в Лениным, и сумел убедить его, что уход из Думы – следствие душевного переутомления и сложных семейных обстоятельств. Ленин не поверил публикациям меньшевиков о провокаторстве Малиновского. Из ЦК его, конечно, вывели, но доверия он не потерял, и, будучи в войну в германском плену, переписывался с Заграничным бюро ЦК РСДРП, сообщал, что ведет среди пленных революционную агитацию. Малиновскому верили, считали, что он стремится загладить свою вину. Лишь когда после Февральской революции открылись архивы Департамента полиции, выяснилось, что Малиновский с 1910 года, после ареста, состоял сексотом, получая в последний год своей работы баснословное содержание в 500, а затем и в 700 рублей в месяц. В 1918 году Малиновский, движимый угрызениями совести, вернулся из германского плена в Советскую Россию, был судим и расстрелян.

В Курейке выяснилось, что в быту Джугашвили был соседом малоприятным, даже для людей, идейно ему близких, соратников по партии, прежде симпатизировавших «милому грузину». В письме к своей знакомой Л.И. Бессер от 22 марта 1914 года Я.М. Свердлов так описывал свои взаимоотношения со Сталиным в Курейке: «Устроился я на новом месте значительно хуже. Одно то уже, что я живу не один в комнате. Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда. Но это не так важно. Гораздо хуже то, что нет изоляции от хозяев. Комната примыкает к хозяйской и не имеет отдельного хода. У хозяев – ребята. Естественно, торчат часами у нас. Иногда мешают».

Сталин, как настоящий человек Востока, не привык вести домашнее хозяйство. В Курейке же приходилось колоть дрова, носить воду, топить печь, готовить обед, мыть пол и т. п. А Свердлов совсем не собирался нести единолично бремя домашнего труда. Через месяц они разъехались по разным домам. И уже 27 мая 1914 года Свердлов писал Л.И. Бессер: «Со мной (в Курейке) товарищ… Мы хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех мелочах… С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся». А жене Свердлов откровенно писал 27–29 июня 1914 года: «Со своим товарищем мы не сошлись «характером» и почти не видимся, не ходим друг к другу». А после того, как он уже покинул Курейку, Яков Михайлович с облегчением сообщал жене: «Ты же знаешь, родная, в каких гнусных условиях я жил в Курейке. Товарищ, с которым мы были там, оказался в личном отношении таким, что мы не разговаривали и не виделись».