“…Какое счастье, что Гордон еще не умер! — подумал Стигс, подходя к загородному коттеджу великого физика. — Если бы он умер, спорить пришлось бы не с ним, а с его авторитетом. А авторитет не берет своих слов назад”.
Стигс подбадривал самого себя. Вчера после разговора с деканом он десять раз поднимал трубку и десять раз клал ее обратно, прежде чем набрал номер Гордона. Вопреки всем ожиданиям, тот согласился сразу. Сразу! Вот что значит настоящий ученый. Болен, стар, замкнут — и сразу же отзывается на мольбу о помощи! Именно так скорей всего прозвучало его объяснение по телефону, которое Гордон выслушал молча и на которое минуту спустя — Стигс чуть не умер — коротко ответил: “Жду вас завтра в девять”.
Завтра! В девять! Ждет! Он, живая легенда, ждет его, Стигса, рядового из рядовых! Ночь Стигс провел тревожно, обдумывая каждое слово, каждую интонацию, переходя от отчаяния к уверенности, что все будет хорошо.
И вот теперь, у самых ворот, протянув руку к кнопке звонка, он с ужасом ощутил, что его голова пуста. Он забыл все, что хотел сказать, он не может связать двух слов, он не может двинуться с места!
Уф! Стигс опустил руку. Спокойно, спокойно… Ведь кто такой Гордон? Гений, равный Эйнштейну, но не папа же римский, не бог — ученый, человек… У него болят почки, он любит сажать розы, он безукоризненно честен и, говорят, добр.
Стигс даже не заметил, что жмет кнопку изо всех сил. Он не помнил, как распахнулись ворота, как кто‑то провел его в комнаты, что‑то на ходу ему втолковывая, как он снял плащ, как переступил порог…
— Здравствуйте. Садитесь.
Гордон полулежал на диване, и все равно Стигсу показалось, что тот возвышается над ним. Возвышается его голова, величественная, как купол собора, возвышаются его плечи, а грива седых волос — та и вовсе плывет облаком в недоступной вышине. И взгляд как будто издали, от мерцающих льдов великих мыслей, взгляд, видящий сокровенные тайны природы и туманные просторы вечности. Он сам уже принадлежал вечности, бронзе истории, этот светлый, отрешенный взгляд.
Гордон шевельнулся и поправил плед, которым были прикрыты колени.
— Рассказывайте.
Стигс заговорил, не слыша собственного голоса. Минуты через три Гордон прервал его слабым движением руки.
— Понятно. Это не ваша ли статья была два года назад в “Анналах физики”?
— Моя… — У Стигса пересохло в горле.
— Вы красиво решили проблему флюктирования гравитонов. Почему вы не продолжили работы в этой области?
— Потому что… Потому что я увидел оттуда мостик к левоспиральным фотонам…
— И это вас увлекло? Вы ни о чем другом не можете думать?
— Да… То есть… Не сами фотоны, а то, что за этим стоит…
— Что же за этим стоит?
Стигс ошеломленно посмотрел на Гордона. Проверяет? Смеется? Играет как кошка с мышью?
— Движение против хода времени, — выдавил он.
— А еще?
Стигс окончательно растерялся. Еще? Что “еще”? Какое “еще” он, великий, видит там, в своей вечности? Какие тайны открыты его уму, какие сокровенные свойства природы он прозревает за этим словом? Какие?!
Гордон едва слышно вздохнул.
— Хорошо. Как по–вашему, в чем цель науки?
Нет, Гордон не смеялся. Он менее всего был склонен смеяться — Стигс это понял. Взгляд Гордона был обращен к нему, он требовал и вопрошал — мягко, настойчиво, сурово.
— Цель науки в познании… в отыскании истины.
— Какой истины?
— Какой… что? Всеобщей истины! Природа…
— Оставим природу в покое. Расскажите лучше о себе. Все, с самого начала.
Гордон прикрыл глаза.
Стигс, ничего не понимая, повиновался. Но что он мог рассказать о себе? Как он пришел в науку, чем была для него наука? Об этом не расскажешь. Отец — пьяница, бесконечные ссоры в семье, вот тогда Стигс и нашел спасение в книгах. В книгах о науке прежде всего. Они уводили его в чистый мир познания, где окрыленная волнением душа скользила над светлыми полями истины, где каждый шаг возносил человека к величественным скрижалям мироздания, начертанным среди звезд. Там, равные божеству, брали мальчика за руку, вели к сияющей мудрости Ньютон и Лобачевский, Дарвин и Эйнштейн, Снегов и… Гордон. Мальчика, который затыкал уши, чтобы не слышать визгливых криков матери, пьяной ругани отца, мальчика, который чувствовал себя грязным с головы до ног. Как он учился! С каким трепетом он приступил к своему первому самостоятельному исследованию! “Спинарный момент у вырожденных гравитонов”. Он думал об этих гравитонах нежно, как о любимой девушке. Он мечтал узнать о них все, чего бы это ему ни стоило. Были дни, когда он шел по улицам, не видя их, а когда прохожие случайно задевали его, то грубое прикосновение внешнего мира уже не раздражало — оно не могло затронуть его реальности. Где‑то в ином пространстве существовали будни, существовал футбол, кино, низменные разговоры, деньги, грубость, зависть — все то беспросветное, что окружало его в детстве… Теперь он, пусть еще неумело, парил над всем этим так высоко, как когда‑то мечтал парить. Но разве слова могут выразить его чувства?
И непонятно было, слушает ли его Гордон, думает о чем‑то своем или дремлет.
Стигс умолк. Гордон открыл глаза.
— Должен разочаровать вас, друг мой. Левоспиральные фотоны — это иллюзия…
“Он говорит как декан!” — побледнел Стигс.
— …Не все теоретически возможное осуществляется в природе. Манящий огонек, болотный дух — вот что такое лево–спиральный фотон, К сожалению, такие огоньки всегда горят по обочинам науки. Я сам погнался за ним и потерял пять лет — каких лет! И Фьюа, Шеррингтон, Бродецкий тоже. Не хватит ли жертв? Вы молоды, судя по вашим статьям, талантливы, не теряйте времени зря. Вот мой совет.
— Но “эффект Борисова”… Вы стучались в парадный вход, а там голая стена… Может быть, с черного входа…
— Ни с черного, ни с парадного нельзя проникнуть в то, чего нет. Едва Борисов открыл свой эффект, я тотчас пересмотрел все выводы. Ошибки нет. Ваш путь нереален.
— Но почему? Почему? Где я ошибся? В чем? Покажите! Это было почти кощунством — требовать объяснения у
Гордона, дряхлого восьмидесятилетнего Гордона. Требовать после того, как он твердо дал понять, что его слова — истина. Но нет, сейчас в этой комнате, где возникла единая теория поля, это не было святотатством. Оба они — и Стигс и Гордон — подчинялись одному закону, который был выше их, и этот закон обязывал Гордона представить доказательства. Он не мог его нарушить, иначе бы наука превратилась в религию, а он — в первосвященника.
— Что ж…
Стопка бумаги лежала на столике перед Гордоном. Он взял чистый лист, бережно разгладил, узловатые, плохо гнущиеся пальцы зажали ручку, и из‑под пера суровыми шеренгами двинулись математические символы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
