Это блестяще продемонстрировал генерал Дитерихс, теперь действительно сосредоточивший в своих руках командование всеми силами фронта. Во время Челябинских боев его позиция выглядит довольно странной: как утверждает Будберг, «Дитерихс решительно протестовал против Челябинской операции, но безрезультатно». По-видимому, протесты были все же недостаточно решительными, и генерал обратился к реорганизации Сибирской армии (согласно приказу Колчака от 14 июля «все войска Сибирской и Западной отдельных армий» следовало «привести… к составу трех неотдельных армий»: на основе Сибирской создавались 1-я и 2-я, Западная переименовывалась в 3-ю), а после неутешительного финала операции – не настоял на разбирательстве и отстранении виновников во главе с Сахаровым. Подлинная картина протестов Дитерихса и связанных с ними обсуждений и споров неизвестна, взгляду же со стороны представляется грустная картина Главнокомандующего фронтом, у которого запросто забирают одну из трех армий и дивизии стратегического резерва для операции, не вызывающей у него ни малейшего сочувствия. Кажется, что в этой ситуации Дитерихсу следовало протестовать вплоть до угрозы отставкой или даже какими-либо антидисциплинарными действиями (как протестовал в свое время Гайда), тем более что он пользовался немалым авторитетом: еще 3 марта группа членов кабинета (Михайлов, Сукин, Гинс, адмирал Смирнов идр.) настоятельно рекомендовала Вологодскому доверить Дитерихсу пост министра внутренних дел, а Смирнов 1 июня даже просил Колчака заменить «каким-либо из генералов» самого Вологодского, относительно возможных кандидатур замечая: «Имеются Дитерихс, Розанов, Сахаров». В июле – августе, однако, Дитерихс, уже облеченный полномочиями Главнокомандующего, не сумел или не захотел использовать свой авторитет для предотвращения, остановки или исправления последствий Челябинской операции.
Теперь же в руках Главнокомандующего фронтом находилась вся полнота оперативной власти, и он воспользовался ею, чтобы уже в конце августа организовать эффективное контрнаступление. Но если честь разработки плана неоспоримо принадлежит Дитерихсу и его штабу, то столь же неоспорима поддержка этой идеи Верховным Главнокомандующим, чьи взгляды на ведение войны представляются нам вполне самостоятельными и позволяют думать, что насторожившая в свое время оговорка об «обстановке» как «фундаменте военного замысла» была не более чем неудачным словоупотреблением: стратег Колчак не хуже самых энергичных своих подчиненных стремился сам создавать обстановку.
«Адмирал… нервно стал выбрасывать доводы о необходимости наступления как спасения от развала армий, о невозможности обороны ипр. ипр.», – рассказывает Будберг, датируя запись 23 августа (хотя в его «Дневнике», представляющем собою дневник лишь по форме, но не по существу, точная датировка и может оспариваться); а следующим днем он помечает разговор, в котором Колчак определенно считает «идею наступления» своей (Будберг противопоставляет ей план «все расстроенные дивизии отвести за [реку] Ишим, спешно отрекогносцировать и укрепить восточные берега и на укрепленных позициях задержать красных до тех пор, пока мы не произведем необходимые организационные реформы, выправим настроение и снабжение армий, наладим резервы и укомплектования» – стратегия весьма основательная, но ни разу в ходе Гражданской войны не приведшая к положительным результатам).
Впрочем, и план Дитерихса отличался основательностью, хотя и был проникнут духом активности и стремления навязать противнику свою волю. Стратегического резерва у Главнокомандующего фронтом уже не было, однако он сумел вывести часть войск из непосредственной боевой линии, пополнить их в районе Петропавловска, дать отдых, усилить тем, что удалось собрать в тылу, – и бросить на противника шесть относительно свежих дивизий.
29 августа начала наступление 1-я армия Пепеляева; 30-го Дитерихс подписал директиву, согласно которой на следующий день предстояло двинуться вперед 2-й и 3-й армиям. В течение месяца советские войска, потерпев серьезное поражение, оказались отброшенными обратно за Тобол. Ничему не научившийся Тухачевский вновь остался со своим штабом за четыреста верст от места боев (теперь в Челябинске), и Эйхе впоследствии так описывал управление советскими войсками в ходе этой операции: «Истратив все свои резервы, командование армии в дальнейшем, до самого отхода наших войск за р[еку] Тобол, ограничивается тем, что стремится изменением направления ударов дивизий, координированием их действий добиться поражения белых, но наши войска устали, понесли большие потери, потеряли гибкость маневрирования, и это не могло не отражаться на своевременности приказов, не могло не влиять на упорство в достижении цели. Инициатива была в руках белых. При этих условиях стремление командарма [Тухачевского] руководить в быстро меняющейся обстановке своими тактическими указаниями приводило к бесконечному подталкиванию наших войск и еще большему изматыванию наших сил».
На что рассчитывало командование русской армии? Пленный офицер дал показания, что адмирал Колчак, объезжая фронт, обращался к солдатам: «Знайте, что исход Петропавловской операции решит судьбу мою или красных». Фраза, конечно, апокрифична, но ощущение исключительной важности всего, что происходило между Ишимом и Тоболом, действительно владело Верховным и генералом Дитерихсом. Последний писал: «Как бы ни было нам тяжело, но мы должны проявить максимальное упорство, дабы противник не мог взять ни одного человека с Восточного фронта, а наоборот, вез свои дивизии на нас. Если за октябрь месяц большевики не усилятся против Деникина, то он к середине октября займет Москву». Генерал Сахаров, правда, приписывает Дитерихсу оговорку, которая несколько противоречит духу самопожертвования, звучащему в процитированных словах («… Мне нужно только во что бы то ни стало продержаться до конца октября, когда Деникин возьмет Москву. Нам необходимо до этого времени сохранить Верховного Правителя и министров»), – но отношения между двумя генералами были вообще очень не простыми, и тон отзывов Сахарова о своем начальнике в целом оказывается скорее недоброжелательным.
Как бы то ни было, усилиться на Южном театре военных действий за счет Восточного большевикам действительно не удалось, а моральные силы их войск в Сибири были в значительной степени подорваны неожиданным контрударом Дитерихса. «… Бывали случаи, когда наши части выбивались из занятых нами деревень одним только [артиллерийским] огнем»; «… имели место случаи, когда целые бригады отходили лишь вследствие обхода фланга и угрозы тылу со стороны прорвавшихся к нам в тыл казачьих частей», – свидетельствует Эйхе. Он же, опровергая сомнение скептика Будберга относительно достоверности победных реляций, рассказывает, как от одной из красных бригад «осталось 300 человек, которые были сведены в батальон», как другую бригаду «постигла такая же участь», как «попал в плен» целый полк и как ударный «кулак, с расчетом на удачные действия которого связывались надежды расстроить план белых, оказался разбитым еще до того, как он успел проявить себя и нанести хоть какой-либо урон белым». Однако наступательный порыв при движении от Ишима к Тоболу неизбежно выдыхался, резервов не было, а маневренное соединение, которому предстояло сыграть ключевую роль, с этой задачей не справилось.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
