У него был полуавтоматический пистолет, и при попадании пуль ванна звенела, будто гигантский колокол. Эмаль отлетала от стенок мне в лицо. Сверху посыпались деревянные щепки, шмякнулась и одна горячая расплющенная пуля.
Затем Джаггер кинулся вперед, стремясь развить успех. Он собирался застрелить меня в ванне, как рыбу в бочке. Я не мог даже поднять голову.
Меня спас Сержант. Джаггер споткнулся об одну из его вытянутых больших ног, потерял равновесие, и пули, предназначенные мне, вонзились в пол. Тут я встал на колени, представил себе, что я Роджер Клеменс, и изо всех сил ударил его по голове большим «кольтом» Барни.
Удар пришелся в цель, но не остановил его. Я перевалился через край ванны, пытаясь повалить его, и Джаггер, ошеломленный, дважды выстрелил. Пули вонзились в пол слева от меня. В темноте я видел, как едва заметный силуэт сделал шаг назад, пытаясь прицелиться и держась одной рукой за ухо, куда ударила его рукоятка «кольта». Он прострелил мне кисть, а вторым выстрелом глубоко оцарапал шею. И тут, как это ни покажется невероятным, он снова споткнулся о ноги Сержанта и упал на спину. При этом пистолет поднялся вверх и пуля вонзилась в потолок. Он упустил свой последний шанс. Сильным пинком я выбил пистолет из его руки, услышав хруст сломанных костей. Затем пнул его в низ живота, заставив скорчиться, пнул снова, на этот раз в висок, и он заколотил ногами об пол. Теперь он был несомненно мертв, но я продолжал бить его ногами до тех пор, пока от головы не осталось ничего, кроме кровавой массы, ничего, что можно было бы опознать, даже по зубам. Я продолжал бить его до тех пор, пока у меня не устала нога и я не почувствовал боли в пальцах.
Лишь теперь я понял, что кричу и никто не слышит меня, кроме двух мертвецов. Я вытер губы и наклонился над телом Джаггера.
Оказалось, он обманывал меня насчет своей четверти карты. Это почти не удивило меня. Впрочем, нет, беру свои слова обратно: это ничуть не удивило меня.
***
Моя машина стояла там, где я оставил ее, за углом, недалеко от дома Кинана, но теперь ее замело снегом. «Фольксваген» Сержанта находился в миле от нее. Я надеялся, что мой обогреватель в порядке – я весь онемел от холода. Открыл дверцу машины и поморщился, садясь внутрь. Глубокая царапина на шее уже запеклась, но кисть чертовски болела.
Пришлось долго раскручивать двигатель стартером, по наконец мотор схватился, обогреватель работал, и один «дворник», сдвинув снег в сторону, очистил стекло на стороне водителя. Джаггер лгал относительно своей части карты, ее не оказалось и в скромной – по-видимому, краденой – «хонде-сивик». Но адрес Джаггера лежал в бумажнике, и если мне понадобится когда-нибудь его часть карты, я почти не сомневался, что сумею найти ее. Я не думаю, что это мне так уж понадобится: трех четвертей достаточно, особенно если принять во внимание, что на четверти Сержанта был крест, обозначающий место, где закопаны деньги.
Я включил сцепление и медленно поехал. Теперь мне придется длительное время соблюдать осторожность. Сержант был прав в одном – Барни оказался простофилей. То, что он был еще и моим другом, больше не имело значения. Я заплатил долг. Между тем следовало проявлять максимальную осторожность – было ради чего.
Дом на Кленовой улице
Хотя Мелиссе было только пять лет и она была самой младшей из детей Брэдбери, глазенки ее отличались остротой. Потому нет ничего удивительного, что по приезде она первой обнаружила нечто странное в доме на Кленовой улице, пока вся семья проводила лето в Англии.
Она побежала, нашла своего среднего брата Брайана и сказала ему, что наверху, на третьем этаже, появилось что-то непонятное. Пообещала показать ему это, но не раньше чем он поклянется не говорить никому о том, что она обнаружила. Брайан поклялся, зная, что Лисса больше всего боится отчима. Папа Лью не любил, когда кто-нибудь из детей занимался «глупостями» (так он всегда прибегал именно к такой формулировке), и пришел к выводу, что главным виновником в подобных делах являлась Мелисса. Не будучи ни глупой, ни слепой, Лисса знала о предубеждениях Лью и относилась к нему с изрядной опаской. Более того, все дети точно так относились ко второму мужу их матери.
Брайан подумал, что там, по-видимому, не окажется ничего интересного, но Брайан был счастлив вернуться домой и согласился удовлетворить желание своей младшей сестры (он был старше ее на целых два года). Он без всяких возражений последовал за ней в коридор на третьем этаже и всего разок дернул ее за косичку, что называлось у него «аварийным стоп-сигналом».
Им пришлось пройти на цыпочках мимо кабинета Лью – единственной до конца отделанной комнатой в доме, – потому что Лью находился там и распаковывал свои записные книжки и прочие бумаги, с явным раздражением бормоча что-то себе под нос. Вообще-то мысли Брайана были сосредоточены на том, что покажут сегодня по телевизору (он заранее предвкушал, как станет смотреть нормальное американское кабельное телевидение после трех месяцев Би-би-си и Независимого телевидения Англии), и не заметил, как они оказались в конце коридора.
От того, что он увидел у кончика указательного пальца своей младшей сестры, из головы Брайана Брэдбери испарились все мысли о телике.
– А теперь поклянись снова! – прошептала Лисса. – Никогда не скажу никому, ни папе Лью, ни кому-нибудь другому, клянусь или я умру!
– Или я умру, – согласился Брайан, все еще уставившись на это место. Прошло целых полчаса, прежде чем он рассказал об увиденном своей старшей сестре Лори, которая распаковывала вещи у себя в комнате. Лори так ревностно относилась к своей комнате, как только может относиться к своим владениям одиннадцатилетняя девочка, и она выругала Брайана за то, что он вошел к ней не постучавшись, хотя Лори и была полностью одета.
– Извини, – сказал Брайан, – но я должен показать тебе что-то. Совершенно удивительное.
– Где? – Лори продолжала раскладывать одежду по ящикам своего шкафа, словно ей было безразлично, словно все сказанное полусонным семилетним оратом не может представлять для нее ни малейшего интереса. Тем не менее она знала, что, как только речь заходит о чем-то любопытном, глаза Брайана оказываются весьма острыми. Он почувствовал, что Лори заинтересовало его сообщение.
– Наверху. На третьем этаже. В конце коридора, когда пройдешь мимо кабинета папы Лью.
Лори сморщила нос – эта гримаса всегда появлялась на ее лице, когда Брайан или Лисса называли отчима «папой». Она и Трент помнили своего настоящего отца, и его замена им совсем не нравилась. Они не стеснялись подчеркивать, что для них он просто Лью. Льюис Эванс был этим недоволен. Более того, считал это до некоторой степени дерзким, и потому уверенность Лори и Трента в том, что именно так следует обращаться к мужчине, спавшему теперь (фу!) с их матерью, становилась только сильнее.
– Я не хочу идти туда, – сказала Лори. – У него плохое настроение с первой минуты, как мы вернулись. Трент считает, что его настроение не изменится, пока не начнутся занятия и он не займется обычным делом.
– Его дверь закрыта. Мы пройдем тихо. Нас с Лиссой он даже не заметил.
– Нас с Лиссой?
– Да, нас. Ничего страшного. Дверь закрыта, и он, как всегда, разговаривает сам с собой, когда чем-то по-настоящему занят.
– Мне совсем не нравится, что он так себя ведет, – мрачно заметила Лори. – Наш настоящий отец никогда не разговаривал сам с собой и не запирался в своем кабинете.
– Ну, похоже, он не запер дверь своего кабинета, – сказал Брайан, – но если ты боишься, что он выйдет в коридор, возьми пустой чемодан. Мы сделаем вид, что несем его в шкаф, где обычно хранятся чемоданы.
– А все-таки, что там удивительного? – спросила Лори, уперев руки в бока.
– Я покажу тебе, – пообещал Брайан, – но ты должна сначала поклясться именем матери и пообещать умереть, если расскажешь кому-нибудь. – Он помолчал и добавил: – И в особенности ты не должна говорить об этом Лиссе, потому что я поклялся ей молчать.
