— Эй, Мадлен!.. Подлетай ниже!.. Тебе там, гляжу, холодно, голодно… Ты голая… дай одену тебя!.. Здесь, на Земле, смотри, у меня сколько шмоток — красивых и разных, и удобных и помпезных, и для снега, и для жары, и карнавальных, и постельных… всяких!.. Надевай не хочу!.. Пользуйся!.. — Слезы перехватили ей горло. — Мне-то они все равно ни к чему!.. Дай хоть я с тобой поделюсь!.. Замерзла там, в небесах-то!.. Иди сюда!.. Ниже!.. Ближе!..
Небесная Мадлен не слышала.
Летела себе и летела вдаль. Мимо живой Мадлен.
Ну же, Мадлен, позови ее! Громче! Она услышит. Не верю, что не услышит! Она же — это я! Она услышит меня… самое себя… и без крика! Внутри! Так, как глухой сочинитель слышит музыку внутри себя… в сердце…
— А поесть!.. — плакала Мадлен уже в голос. — Сколько я здесь дурацких роскошеств схрумкала!.. Ты даже не представляешь!.. Закормили меня!.. За то, что телом бойко торговала!.. Как ни залезу к кому в кровать — так меня ведут в ресторан!.. И ресторанишки эти жалкие… как помнят мой смех!.. Все мои хулиганства!.. Все отчебучиванья!.. фортели… бравады… всю мою фронду, весь эпатаж… как я тарталетки официантам в рожи кидала!.. Как майонезом морды моих жирных аматеров мазала… Как вляпывала блин, обмазанный икрой, да прямо в харю тому, кто надо мной смеялся!.. кто меня, шутя, к стенке ставил и дуло на меня наводил… кто веселился, видя, как я зубами подбираю купюры с полу — по его приказу… кто совал мне в брюхо то вилку, то рукоятку ножа… глумясь: «Ах ты, хитрая тварь!.. Думаешь красотой нас обмануть!.. Не выйдет!.. Мы-то знаем, что за чернота за красотой твоей таится!.. Убьем змею в тебе!.. Тебя, как вошь, к ногтю прижмем!..» Да, вот так они со мной, Мадлен… ты помнишь их?!.. Ты помнишь их рыла?!.. Их будки?!.. Их ряшки… Я помню их всех! Их всех, Мадлен! И если ты забыла…
Она передохнула. Ураган выл в небе, подбрасывал небесную Мадлен вверх тормашками. Крутил ее нагое тело. Развевал волосы, не заколотые, не убранные в пучок. Золотые сумасшедшие кудри вились по ветру, как хотели.
—.. так я тебе напомню! У меня память хорошая!
Каспар крикнул:
— Мадлен!.. Не надо!.. Ты кричишь себе самой!.. Ты, только ты слышишь себя сейчас! Я вижу, как шевелятся твои губы! Как расползаются в крике! Но крика не слышу! Это ты его слышишь! Ты сама!
Мадлен обернула лицо к Каспару.
Ее безумные синие глаза горели неистово.
— Ты неистовая, девка Мадлен, — сказал Каспар. — Ты как древний пророк! А я-то думал… так… затерянная в людском море щепка…
— Каспар! — крикнула Мадлен, и ее лицо исказилось, пошло волнами. — Ответь мне! Почему у нее, у летящей Мадлен, в волосах… на темени… корона?!.. Золотая… и блестит! Слепит! Далеко ее видно, как звезду! Зачем она! Скажи!
— Бедная девочка, — прошептал волхв, — это твое прошлое… и будущее твое… и все Несбывшееся твое…
Она протянула руки к небу.
Летящую мимо нее Мадлен было не остановить.
— Каспар!
Ее крик достиг оглохшего сердца волхва.
— Можешь ли ты сделать так, чтобы я… оставила землю и полетела там?!.. Вместе с ней… в ней!.. Чтобы я стала ею!.. Чтобы сразу… туда…
Она упала на колени перед стариком.
— Я измучалась… жить… на земле…
Старик склонился и обнял ее за плечи.
— Что ты, — прошептал. — Ты ведь самая счастливая, Мадлен. Счастливее тебя нет. Ты одарена красотой. Ты награждена великой силой.
Ветер усиливался, выл, неистовствовал. Тучи неслись по небу, заслоняя брызги солнечных закатных лучей, нагие и одетые тела, летящие в зените, неслышно кричащие, тянущие руки к невидимому Богу.
Волхв склонился ниже, обнял руками Мадлен за щеки, пристально заглянул ей в глаза.
— Я тону в синеве глаз твоих, красавица… И ты осчастливлена любовью земной. Ибо все, что осталось у человека на земле, то, что делает его человеком, то, что замаливает все его грехи, отмывает его от всей налипшей за века грязи, — это любовь. Ты любишь, Мадлен! Гляди! Вот она, любовь твоя!
Она обернулась.
Она узнала это лицо в облаках. Это стройное, прямоспинное, широкоплечее тело, мощный торс в бугренье мышц, эти чуть раскосо посаженные, ярко-синие глаза, русые усы и бороду. Мужчина летел, как многие, нагим, и это обнаженное тело, столько раз целованное ею, сколько обернулась Земля вокруг светила за много, много веков…
— Владимир! Владимир! Я здесь!
Князь летел, глядя вдаль и вперед, перед собой. Он, казалось, отодвигал клубящиеся тучи руками.
— Владимир! Возьми меня с собой! Не оставляй меня здесь одну! Мне не жить без тебя!
Он не видел ее. Он летел, не оборачиваясь на ее истошный крик.
— Волхв! — Она затрясла Каспара за атласный рукав. В припадке отчаянья сорвала у него с головы тюрбан. Дернула его за бороду. — Беспомощный, несчастный старик! Соедини нас! Сделай так, чтобы я сейчас летела там… с ним!..
— Детонька, — сказал Каспар, стоя рядом с нею на коленях, плача, — этого я сделать не могу — слишком сильно всепожирающее Время. Твой час еще не пробил. Ты видела будущее. Я закрою твои глаза. Ты не должна больше видеть небо Суда. Ты — единственная из смертных, кто это лицезрел при жизни. Ты сподобилась такой чести за мучения свои.
— Мучаются только святые, — пробормотала Мадлен. — А я — блудница.
Старик положил ладонь ей на глаза.
Она перестала видеть тучи. Солнце. Летящих людей. Звезды. Вихренье вьюги.
Лишь лицо Владимира, Великого Князя, видела она внутри себя, во тьме внутреннего зренья — горящим сапфиром, сгустком золота, живым сиянием Луны в непроглядном мраке.
— Лицо любви, — пробормотала она, теряя разум, — лицо моей любви. Все искуплено тобою. За все тобою заплачено. Помолись за меня, Каспар, когда вернешься на верблюдах в родной дворец, в снежной и песчаной пустыне своей.
За стенами храма слышались вопли и стенания.
Кто она?.. Цесаревна?.. Княгиня?.. На коленях… Стоит и молится около нарисованной сцены из Евангелия… На картине — медный таз… чистая простыня… женщина лежит, держится за живот… орет младенчик на руках у старухи…
Где она?.. Там, снаружи, крики. Люди кричат. Голодный люд вопит. Пока она крестит лоб, народ воет, плачет, бьется головами об лед, о подмерзлый наст. Требует, просит. Хлеба! Хлеба дай голодным! Она здесь молится, одетая в нарядные, княжьи одежды, а там, во вьюге, в колющем веки и скулы буране, юродивый сидит, поджав под себя ноги, на снегу, копеечку просит. Что она медлит?! Зачем ей быть во тьме… не пора ли на свет?
Она поднялась с колен. Все платье разорвано. Теперь только выбросить. Зашить невозможно. Кто ее так отделал?.. Шутка ли сказать. Вот тебе ночная жизнь, ночнушка. Смутные виденья… клуб… карты… «двенадцать апостолов».. дети… негритянка, ее танец живота… груди-глаза… страшные, пронзающие душу навылет… пожар… Огонь?.. Кажется, кто-то хотел ее сжечь… кто?..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
