– Не извольте беспокоиться, – склонился в новом поклоне Грегориан. – Ваше величество, – теперь он обратился к Инстрельду, – позвольте проводить вас наверх, я помогу вам...
– Иди, братец. – Шико разжал руку, освобождая ладонь короля. – Я взгляну на то, о чем говорит Риз, и поднимусь...
– Камера напротив, – указал Грегориан и повел короля, поддерживая под руку, к выходу из подземелья.
Ричард пересек коридор и вошел в открытую камеру. Там, в дальнем углу, на корточках, вжимаясь в холодную стену, сидела обнаженная женщина лет тридцати. Все ее тело было в шрамах и порезах, а кожа – от долгого пребывания без солнечного света – бледной, как у покойника. Длинные спутанные волосы цвета ржавчины доходили до поясницы, точно накидка, не позволяя разглядеть лицо.
Она подняла голову и посмотрела на незнакомого тюремщика.
– Что, и ты в гости зашел? – просипела она сорванным голосом.
Ричард подошел, встал перед ней на колени, легонько взяв одной рукой за плечо, другой убрал волосы с ее лба. Показалось бывшее некогда очень красивым, но теперь изуродованное лицо: высокий лоб с фиолетовыми ссадинами, узкие крылья нежно-рыжих бровей, перечеркнутых шрамами, под ними – большие зеленые глаза, которые окружали черные, как у мертвеца, круги, тонкий изгиб губ с застывшим на них кровоподтеком и тонкий нос со слегка вздернутым кончиком.
– Мари, – прошептал Шико, чувствуя, что сердце пытается пробиться сквозь ребра и выбраться на волю. – Моя Мари...
– Дик? – она узнала его. – Это ты?
Он не ответил, просто прижал ее к своей раненой груди, и плевать на боль, главное – чувствовать ее, чувствовать ее тепло... и заплакал. Впервые за пятнадцать лет. Слезы текли из глаз, и всего через секунду он уже перестал что-либо видеть и ощущать, зарывшись лицом в ее волосы. Это походило на потерю сознания, только вот, когда падаешь в обморок, не чувствуешь, как на куски разрывается сердце...
Под черными сводами Умбрельштада
Сколько же раз Сероглазу доводилось бывать на верхней площадке этой лестницы, и всегда его уверенность в собственных силах, его искусственно возведенное бесстрашие и все движущие им принципы подле этой двери подвергались сомнениям и сходили на нет. Это было единственное место во всем Умбрельштаде, где он начинал сомневаться, а роящиеся по темным закоулкам души страхи вылезали изо всех щелей, обнажая уродливую плоть, скользкие щупальца и мириады глаз, которые рождали отчаяние и чувство обреченности... Совершая последний шаг, преодолевая трехсотую ступень и выходя на площадку, Сероглазу всегда казалось, будто пред этой толстой и низкой дверью, окованной металлом, он предстает нагим, а мысли его, эти роковые предательские хитросплетения сознания изменника, вываливаются из его головы, точно винные ягоды из переполненной корзины. И всякий раз Магнус силой уверял себя, что все это напускное, а излишняя мнительность и усугубленная авторитетом того, кто обретается здесь, неуверенность травят его, словно яд гадюки.
Что ж, сегодня он явился сюда в последний раз – это он знал точно. А потом – домой, наконец... Спустя столько лет. Эх, и долгой же была дорога. Ничего – скоро он отдохнет от этого Бансротова театра, скоро Черный Арлекин улыбнется всем в последний раз, скоро он вернется туда, гдеона его ждет. Осталось пройти только несколько шагов, всего лишь одна дверь. Уж кто бы мог подумать, что овеянного самым темным и жутким ореолом тайны и непреодолимого могущества некроманта, самогó отца и учителя их ордена, придется собственноручно убивать ему, Сероглазу. Помнится, стравливая собратьев по ремеслу, убирая одного за другим как рядовых некромантов, так и существ весьма опасных и наделенных огромными силами, вроде древних вампиров, ужасных черных ведьм, вожаков кланов оборотней и даже Ступивших за край, он и помыслить боялся о том, чтобы покуситься на жизнь и благоденствие Черного Патриарха. Несмотря на то что Черный Арлекин, как и другие его личности – некромант Магнус Сероглаз и принц крови Кларенс Лоран, – всегда с недоверием и презрением относился как к различным религиям и культам, так и к всевозможным сектантским ересям и простонародным суевериям, в данном случае он заставлял себя не зарекаться и не тревожить лишний раз судьбу опасными мыслями.
Сейчас же все пришло к тому, что путь назад для него был лишь через труп старика, в прямом и переносном смысле. И пусть этот древний некромант способен на поистине ужасные вещи, он, Сероглаз, сегодня прервет его дни. А чтобы уж наверняка, после убийства он выколет мертвецу глаза и проткнет их серебряными иглами, дабы душа ни за что не смогла вернуться в этот мир в виде ревенанта. После этого он обезглавит старого могильного червя, выкопает для него яму на перекрестке двух дорог, причем на глубине не шесть, а тринадцать футов, посыплет солью и сожжет тело прямо в могиле. Земля скроет все следы.
Сегодня Магнус Сероглаз впервые, должно быть, за всю свою жизнь чувствовал подлинную ответственность. Незнакомое дотоле чувство долга и осознание того, что сделали другие, чтобы дать ему эту возможность, правили его движениями, прибавляя ему уверенности и твердости. В эти мгновения больше всего он переживал за свой успех: все его существо было напряжено до предела, а сознание начало выделывать какие-то странные выходки – такое бывает, наверное, у начинающего актера, который в первый раз в жизни выходит на сцену.
Некромант заставлял себя думать о том, что его сообщник в этом убийстве, Арсен Кровавое Веретено, отдает свою жизнь ради исполнения их заговора, и он, Сероглаз, просто обязан быть достойным его жертвы. С этими мыслями Черный Арлекин пересек площадку. На двери висела табличка: «Магнус Сероглаз. Добро пожаловать». Что ж, его уже ждут – кто бы сомневался. Некромант проверил под плащом наличие длинного серебряного веретена с крохотным алмазом, вправленным в его тупую оконечность, и толкнул дверь. Последним сомнением перед тем, как переступить порог, было странное осознание того факта, что он сам в точности не знает, кто именно сейчас готов совершить убийство: Черный Арлекин, Магнус Сероглаз или же Кларенс Лоран.
Помещение, в котором он оказался, выглядело отнюдь не таким, какой должна была выглядеть комнатка на верхушке башни, и уж точно совсем не таким, каким он видел логово Семайлина Лайсема раньше. Когда-то, он хорошо это помнил, покои Черного Патриарха представляли собой крохотную комнатушку, больше смахивающую на чердак под остроконечной крышей, всю заставленную колоннами книг, среди которых ютилось рабочее место хозяина: кресло и письменный стол. Узкое ложе было скрыто в нише и задернуто портьерой. Ни стен, ни почти всего пола нельзя было разглядеть из-за свитков развернутых, свитков в трубках, обрывков свитков, свитков бумажных и выделанных из кожи, сшитых из тонких полосок прессованного тростника и выкованных при помощи магии из серебряной бумаги. Это было королевство знаний и владение тайн. И где-то среди всех вопросов мироустройства и их решений, помещенных дотошной рукой на бумагу, как раз и обреталась эта тень, питающаяся лишь непознанным и скрытым.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
