Читаем без скачивания История второй русской революции - Павел Милюков

Увы, впечатление уже сделано. Это то же впечатление, что и в Москве, но усиленное обстановкой и неудачей пущенного в ход ораторского приема. Неудача эта знаменательна. Она означала, что в результате постоянного противоречия между словом и делом власть потеряла оба противоположных способа действия на массы: доверие и страх. Точнее говоря, потеряв старый способ — действовать страхом, она не приобрела и нового средства — действовать доверием. Массы ей больше не верили, и ее никто не боялся.

В Москве это впечатление уже было налицо. Но там оно было прикрыто внешней эффектностью выступления, грозными, хотя и театральными жестами лица, облеченного всеми полномочиями верховной власти. Здесь, среди демократической аудитории, оратору, хотевшему обезоружить слушателей товарищеским отказом от атрибутов власти, не удалось получить даже и внешнего успеха. Он был побежден в борьбе с психологией аудитории. Враги воспользовались его доверенным тоном, чтобы публично развенчать и унизить его. Таким образом, власть, которая в этот момент должна была быть более, чем когда-либо, сильной, показала себя более, чем когда-либо, слабой. Даже в своих сторонниках вместо уважения она вызывала одну только жалость. Слабость этой власти сказалась и в том, что правительство, придя на собрание, не им созванное, не решилось ни одним словом заикнуться о той главной цели, для которой это совещание собралось: об устройстве власти. Оно предоставило защиту своего тезиса своим единомышленникам на самом совещании.

Кадетские речи других министров. Разброд мнений «демократии». Поединок фракционных ораторов начался после речи военного министра Верховского, двусмысленной и бесполезной. Чернов, Каменев, даже меньшевик Богданов — все говорили против коалиции. Первой попыткой защиты коалиции была речь Церетели, приспособленная к составу и настроению собрания. Если в исполнительном комитете, пугая демократию, он доказывал необходимость коалиции с цензовыми элементами слабостью демократии самой по себе, то здесь он льстил демократии и доказывал ту же необходимость ее силой. «Буржуазные» элементы коалиции ведь всегда делали в правительстве дело демократии. Именно поэтому представители буржуазии «бежали из правительства» при всяком кризисе власти. Теперь, после «трагикомического выступления Корнилова», за которым пошли только «авантюристические элементы» и которого «цензовые элементы России не поддержали», демократия сильнее, чем когда-либо. Вот почему она может меньше, чем прежде, бояться сотрудничества с элементами буржуазии, которые поневоле пойдут к ней, «выбирая из двух зол меньшее». Буржуазия и теперь должна будет принять полностью, без урезок, старую программу демократии — ту, которая сформулирована в декларациях правительства 6 мая, 8 июля и 14 августа». Здесь осторожно умалчивалось, что «старая» программа, на которую в ее первоначальной формулировке 6 мая шли «буржуазные элементы» правительства, успела в двух следующих формулировках превратиться в совершенно новую, во многих отношениях неприемлемую для «буржуазии». Одна из последних была (8 июля) как декларация о республике составлена и опубликована в момент междуцарствия, между двумя коалициями. Другая (14 августа) не была правительственной.

Гораздо откровеннее те же позиции Церетели развивал Чернов в своей речи, когда говорил, что «коалиция должна строиться по программе, а не программа по коалиции». Но Чернов по крайней мере был последователен и отлично понимал, что коалиция на этих условиях означает отрицание коалиции.

Второй день демократического совещания представил своеобразный интерес. Бывшие министры-социалисты поняли, что нельзя защищать коалицию, исходя, как Церетели, из положений, которые «революционная демократия» привыкла считать бесспорными, но которые и заключали в себе причину ее ошибок. Они попытались, опираясь на свой министерский опыт, доказать спорность этих исходных положений и убедить «революционную демократию», что она оперирует заблуждениями и иллюзиями, а вовсе не аксиомами. «Вы говорите: “Идет борьба за власть”, — спрашивал собрание А. И. Пешехонов. — А я, видевший, как люди брали власть и как они ее бросали, должен засвидетельствовать, что власть представляется теперь такой вещью, от которой все открещиваются». Вы утверждаете, что «буржуазия» в правительстве защищала интересы своего класса? А «я должен напомнить, что когда всплывали очень серьезные вопросы, затрагивающие интересы низших классов, то к.-д. не противились прохождению этих законов. Не забудьте, что хлебная монополия, которая наиболее жестоко ударяет по торговому классу, проведена при министрах к.-д.; А. И. Шингарев провел ожесточенное финансовое обложение». Вы говорите далее, что к.-д. «саботировали» революционное законодательство? В действительности же к.-д. «противились прохождению некоторых законов не столько с принципиальной точки зрения, сколько с технической: эти законопроекты были настолько слабы, что даже мы, министры-социалисты, не всегда считали возможным их защищать». Совершенно верно, подтверждал и М. И. Скобелев: «Когда мы приходили с конкретными мероприятиями и ясно формулировали все неотложные меры, необходимые в интересах трудящихся, нам всегда удавалось одолевать все классовые сопротивления цензовых элементов». С другой стороны, ведь и однородное социалистическое правительство не могло бы сделать всего. «Широкие массы хотя бы от самых радикальных мероприятий в ближайшие месяцы не получат ощутимых результатов. Между тем доверие к демократии может быть скоро растрачено, и широкие слои рабочих и крестьян проклянут и эту власть и окружат ее ненавистью, как и всякую другую, не способную дать этим массам на другой же день после своей организации хлеб и мир». На опасность программы «групповых и классовых притязаний», которые «легче всего находит себе популярность в широких массах», указал и А. И. Пешехонов: «Эта программа (14 августа), ради которой мы совершили революцию, таит в себе громадную опасность. Выполнение ее было бы опасно и в мирное время, а тем более во время войны, когда удовлетворение ее представляет для государства неимоверные трудности». Пешехонов подчеркивал, что в данный момент «не удовлетворение требований, сколь бы справедливы они ни были, а ограничения и жертвы необходимо приносить со всех сторон». И он добросовестно констатировал, что на принесенные «буржуазией» жертвы «демократия пока не ответила такими же жертвами и очень остерегается призывать к ним». «Я должен сказать, — признавался он, — что мы, социалисты, будучи в правительстве и ясно сознавая, что нет другого спасения, как поставить предел требованиям и притязаниям, до сих пор не находим в себе силы этот предел поставить». То же самое заявил и А. С. Зарудный: «Правительство, которое надлежит призвать к власти, должно понять, что нам некогда говорить о подробностях программы. Разве можно в самом деле в один месяц провести аграрный вопрос и контроль над капиталом?.. Единственный вопрос, который нужно разрешить правительству в ближайшую неделю, — это вопрос о внешней минимальной безопасности нашего государства и о созыве Учредительного собрания». Со всех этих точек зрения все три министра находили, что обойтись без к.-д. или, что сведется к тому же, без всей «промышленной буржуазии» в будущем правительству нельзя. Что касается обвинений в прикосновенности к.-д. к корниловскому заговору, то все трое — и Скобелев, и Зарудный, и Пешехонов — в один голос свидетельствовали о совершенной нелепости этих подозрений по отношению к министрам к.-д. Единственный недостаток прежнего правительства Зарудный усматривал в склонности самого Керенского к «полновластному распоряжению и диктатуре». И он очень осуждал министров, которые, по первому намеку Керенского, «взяли листы бумаги и написали свои прошения об отставке». «Я отказался от этого», — прибавил Зарудный при общих рукоплесканиях.

Церетели с этим соглашался, перелагая, однако, ответственность за самовластие Керенского на демократию: «Пусть сама демократия пеняет на себя, если у ее представителя на высоте закружилась голова». Но он тотчас же проводил и извинение. Что делать? Уже в июле пришлось уступить Керенскому, «считаясь со слабостью революционных органов». «Мы, взвесив положение, пришли к заключению, что перед нами стоят два исхода: или правительство Советов рабочих и солдатских депутатов с гражданской войной в перспективе, или та несовершенная форма власти, которой созданы персонификация власти и коалиция... Мы остановились на последней форме. Будь революционная демократия более организованна, этого выхода никто бы не предложил».

Оправдав, таким образом, режим Керенского и коалиции только как наименьшее зло, Церетели возвращал прения в традиционную колею, и по ней они пошли дальше. Свободные от условных иллюзий заявления Скобелева, Пешехонова и Зарудного так и остались гласом вопиющих в пустыне. К этим голосам, кроме заявления кооператоров, точка зрения которых нам известна, можно присоединить еще только предостерегающие голоса Чхенкели и Минора, в речах которых звучала неподдельная боль за страдания и унижение родины. Чхенкели говорил по поводу выступлений делегатов разных национальностей, что тут он «почувствовал один из самых печальных, быть может, актов российской трагедии». Тут не только стал вопрос о сепаратизме инородцев, но и вопрос о русской нации — вопрос, роковой для всей страны. «Где она, эта нация? — спрашивал Чхенкели. — Я хотел бы выслушать и ее представителя». «У нас, грузин, бьется национальное чувство, которое очень трудно отличить от государственного российского чувства, и хотелось бы, чтобы русские сказали, что их государственное чувство очень мало отличается от национального чувства грузин». Но, увы, этого нет. «Среди толков о всевозможных политических, социальных, экономических и иных планах не чувствуется одного: национальной тревоги за судьбу России, перестало ощущаться национальное самочувствие». «Когда к.-д. нас спрашивали, — продолжал оратор, — чем вы хотите спасти страну, мы всегда отвечали: революцией. Но прошло шесть месяцев, и у меня начинает колебаться вера, спасет ли революция Россию... Священные слова декларации петроградского Совета 14 марта ко всем народам мира имеют значение и поныне. Но дела за этими словами не видно. На фронте мы становимся с каждым днем слабее, в тылу углубляется разруха, и наш вес в международном концерте держав становится все ничтожнее и ничтожнее... Передо мной встал вопрос: можем ли мы взойти на высоту тех величайших задач, которые мы себе поставили?.. Если есть чувство национального самосохранения, если есть тревога, есть энтузиазм, тогда мы можем преодолеть все опасности. Если нет, то все наши пожелания не имеют никакого значения... и остается поставить вопрос: не следует ли Грузии сделаться Тавризом великой русской революции?.. »