class="p1">— Поклянусь, но ты поедешь с нами к князю?
— Хоть к самому палачу! Поеду! — крикнул Мартик. — Но Грета моя?
Павел кивнул головой — жертва для него была немалая, потому что он, может быть, сам надеялся взять ее себе.
— Постой же здесь, — торопливо заговорил Мартик. — Я сейчас побегу к каштеляну Пакославу и все ему расскажу. Помогу вам, как сумею. Но Грету — вы мне поможете взять, хотя бы пришлось брать силою?
— Бери, бери, — заворчал Павел, — станет она тебе костью поперек горла.
— О своем горле я сам позабочусь, — весело крикнул Мартик, — только бы она была со мной.
Около полудня небольшой отряд людей верхом на конях с Сулой во главе выехал из города. Прошли слухи, что князь уже был на пути к Кракову. Трепка ехал к нему навстречу с вестью о том, что ворота города открыты.
Надо было только пропустить силезцев, не встречаясь с ними, потому что, если бы два войска встретились, Локоток не ручался за своих, могло произойти столкновение.
К князю ехали вместе с Мартиком: Павел, Гануш из Мухова, Хинча Кечер, Никлаш из Завихоста и Амылей из Мухова. С ними ехали всего несколько слуг, — ведь то были послы от города, попавшего в беду. До пышности ли тут?
По дороге почти не разговаривали между собой, с тревогой смотрели вперед и у каждого придорожного креста снимали шапки, крестились и вздыхали, прося у Господа Бога вывести их живыми из беды.
Мартик не давал никаких обещаний и ни за что не ручался — говорил только, что будет стараться умилостивить своего пана, и будет горячо просить его за всех добрых людей.
А Павел всю дорогу то и дело нашептывал ему на ухо:
— Я тебе ручаюсь за то, что Грета будет твоя.
Смешной и странной могла казаться любовь этого человека к ветреной женщине. Уж много лет любил он ее, и чем меньше было у него надежд, тем упорнее он добивался своего. Она была для него, словно осажденная крепость: чем сильнее она обороняется, тем яростнее ведется осада. Теперь, получив уверенность в том, что она хотя бы насильно будет принадлежать ему, он был так счастлив, как будто бы становился обладателем целого королевства.
По дороге мещане усердно собирали вести о Локотке, чтобы не встретиться с ним неожиданно.
На третий день около полудня, когда они, переждав в лесу грозу, двинулись снова в путь, сами хорошенько не зная, куда надо ехать, Юрга, побежавший вперед разузнавать у встречных о местонахождении князя, вернулся запыхавшись и крикнул, что князь расположился в полумиле от них.
Мещане, узнав о том, что он так близко, забыли, что именно к нему они и ехали, и перепугались до смерти.
По дороге, на ночлегах, Мартик рассказывал им, каким грозным и неумолимым бывал иногда Локоток, когда надо было кого-нибудь проучить, и теперь все эти рассказы припомнились им. А Мартик, хотя и обрадовался предстоящему свиданию с князем, но совесть упрекала его за то, что ради одной бабы, которой он настойчиво добивался, он взялся защищать мещан.
— Останьтесь вы здесь, — поразмышляв, обратился он к Павлу, — я поеду вперед и буду стараться склонить его сердце к вам. Сделаю все, что смогу, и спасу всех, кого сумею защитить.
Таким образом, мещане остались, а Мартик с Юргой поехали вперед. Но прежде чем они успели проехать полмили, отделявшие их от лагеря, лагерь уже снялся с места, а с ним уехал и князь.
Пустившись за ним вдогонку, Сула увидел наконец в лесу своего князя, ехавшего между Трепкой, Топором и Жеготой. За ними следовала огромная свита, везли знамена и дальше двигалось многочисленное войско. Сула, соскочив с коня, побежал к своему государю, который издали, заметив его, сделал ему приветственный знак рукой.
— Сула? Жив? — весело крикнул он.
Мартик взглянул ему в глаза и перетрусил. Ему приходилось видеть князя в битве, во время бегства, в изгнании — гневным или угнетенным, но таким, как теперь, он не видал его никогда. Бледный, постаревший, угрюмый, страшный, он был весь полон внутреннего гнева и с трудом сдерживал себя до того момента, когда можно будет обрушить этот гнев на тех, кто его вызвал.
Прежде всего он спросил о княгине и детях; Мартик отвечал, что они здоровы и нетерпеливо ждут его приезда.
— Я и то спешу к ним, — хмуро отвечал Локоток, — но для многих возвращение мое будет страшным и кровавым. С изменниками я расправлюсь так, чтобы несколько поколений помнило об этом. Ни один немец не останется в городе. Я вырежу все это изменническое племя. Пусть лучше погибнет город, чем останется это паршивое гнездо!
Сула не посмел возражать ему. Но, выждав немного, он решился вымолвить тихим голосом:
— Милостивый государь! Не все в городе виновны, и жаль такого красивого города.
— Все виновны, — закричал князь, ударяя рукой о седло с такой силой, что конь под ним бросился в сторону. — Все, кто не хотел изменять мне, должны были следить за войтом и убить его, прежде чем совершилось нечестивое дело! Я уж думал, что буду управлять спокойно, а эти негодяи снова все напортили… Если бы я не отомстил им, Бог покарал бы меня за это. Завтра начнется то же самое!
Он говорил с таким жаром негодования, а окружавшие его так решительно поддакивали ему, что Мартик принужден был замолчать. Но немного погодя, поцеловав князя в ногу, он снова заговорил:
— Милостивый государь, я сам был свидетелем, что не все виновны. В городе есть много преданных вам поляков, и некоторые мещане были также вместе с нами. Евреи тоже нам помогали. Я знаю сам и мог бы назвать по имени таких, которые противились обманщику Альберту, хотя он грозил им и глумился над ними. Со мной приехали те, кто остались вам верны, они просят вас помиловать город.
Локоток крикнул, оглядываясь назад:
— Где они? Сейчас же вздернуть их на сук! А если хотят уйти живыми, пусть мне на глаза не показываются.
Мартик с мольбою смотрел ему в глаза. Князь говорил еще что-то бессвязное, вглядываясь в глубь леса, словно ища в нем своих жертв. Но Сула, раз начав, уже не мог остановиться на полдороге и через минуту начал снова.
— Милостивый князь, вы знаете, что я ваш верный слуга, и, может быть, вы поверите, если я поручусь за тех, кто едут за мной, что они боролись с Альбертом и никогда не были с ним заодно.
Капеллан, который находился неподалеку и слышал этот разговор, присоединился к
