К редким одиноким голосам птиц добавились новые, и образовался изумительный хор, поющий приветственный гимн светлому Гелиосу, новому дню и вечному продолжению жизни. У Таис сжалось сердце от осознания неповторимости и конечности, бренности этого момента. Она еще раз наклонилась к лицу Александра и поцеловала своим взглядом каждую его черточку. Она испытывала к нему не просто чувство всепоглащающей любви — восхищения, страсти, нежности. Новая грань присоединилась к этому богатому оттенками и тонами чувству, что-то сродни умилению, материнскому обожанию, которое испытывают молодые мамы к своим ненаглядным малышам. Ее собственные дети вызывали в ней разве что сотую долю того чувства, которое рождал в этот момент спящий Александр. Он был для нее всем на свете — возлюбленным, мужем, другом, отцом, а теперь и ребенком. «Видимо, я могу любить только его… Спасибо, судьба, что я могу его любить!!!» — в который раз подумала Таис, переполненная чувствами, которые искали своего выхода в слезах.
Она выбралась из палатки и медленно, оступаясь на незнакомых дорожках, пошла на шум к колодцу-фонтану — освежиться, попить и прийти в себя. Между кустами сверкнули огоньки-глаза, испугали ее и мгновенно исчезли. «Лисенок», — догадалась Таис, вспомнив пугливых ушастых лис, водившихся в этих краях.
— Стой, пароль, — услышала она приглушенный, но решительный окрик.
— Ой!.. Вчера был «Посейдон», а сегодня — не знаю, — честно призналась она.
— Сегодня «Хейдар», — ответил Александр уже своим голосом, подошел к ней сзади и обнял.
— Я все-таки разбудила тебя…
— Да нет, я сам проснулся, почувствовал странное одиночество. Где это, думаю, красавица моя делась? Наверное, ушла к другому. — Его руки ласкали ее тело, а губы целовали затылок.
— И ты решил, к Хейдару?
— Молодому и свежему, который так мило стесняется.
— Александр, уж не слышится ли ревность в твоих словах? — игриво спросила Таис.
Александр ответил вопросом на вопрос:
— Купаться шла?
— Да, — прошептала Таис и повернулась к нему. Они так жарко слились в поцелуе, что сами поразились, насколько они изголодались друг по другу. Как будто не любили друг друга до исступления какие-то три часа назад. «Прав Александр, это странно…» — пронеслось в голове Таис.
Как бы то ни было, следующий день на корабле они провели с тюрбанами на головах и в постоянном зевании.
* * *
Гефестион… Как он сиял, какая радость светилась в его глазах-каштанах. Какую встречу устроил он своему царю и повелителю! Какой парад, какой приветственный пир. И как гордился собой, видя одобрение и удовольствие на лице Александра. Проявленная Гефестионом самостоятельность была абсолютно во вкусе царя. Ему было приятно, что Гефестион взялся устроить ему праздник, и был тронут нежданной радостью — самой приятной из всех возможных.
Александр не имел привычки на людях проявлять особую интимность в отношениях с Гефестионом, был с ним даже сдержанней, чем с другими товарищами, которых он запросто мог обнять или потрепать по волосам. Но даже если он не касался Гефестиона, стоял в нескольких метрах от него и не смотрел в его сторону, Таис нутром чувствовала, как тесно и крепко связаны они неразрывными невидимыми узами.
Вот и сейчас она смотрела в пол палубы корабля, не осмеливаясь поднять глаза, ибо знала, что взгляд Александра, направленный на Гефестиона, предназначен только ему и запретен для всех посторонних, в том числе и для нее. Это чужая тайна, чужая жизнь. И она — его любимая детка — там такая же третья лишняя, как любой другой человек. Александр, хотя еще стоял рядом, забыл о ее существовании и принадлежал уже одному Гефестиону.
День возвращения и встречи закончился пиром с музыкой, танцами и весельем до утра. Особенно остроумной оказалась идея Гефестиона, чтобы офицеры-гетайры сочинили и продекламировали приветственные стихи Александру. Получилось очень смешно: неумелые дилетантские рифмы воспринимались «на ура», а готовность самодеятельных «поэтов» продемонстрировать полное отсутствие поэтического дара вознаграждалась дружным хохотом и аплодисментами.
Таис почувствовала, что вернулась домой. Огромный шумный лагерь давно стал ее родным городом, а его обитатели — ее родным племенем. Она с удивлением отметила про себя, что уже несколько лет не тоскует и почти не вспоминает об Афинах. А как важны и дороги были для нее эти воспоминания раньше, ведь в Афинах она видела свои корни и свой отчий дом. Оказывается, она незаметно распрощалась со своим афинским прошлым и, видимо, никогда не вернется в город юности, как в свое вчера. Таис догадалась, что и Александр не собирается и никогда и не собирался возвращаться в Македонию, и знал об этом уже 10 лет назад, когда переходил Геллеспонт. Дорога всегда ведет только вперед.
Дети, по которым Таис невероятно соскучилась, страшно изменились и повзрослели за месяц. Они так же не узнавали ее, как она их. Видимо, и Таис изменилась. Это была шутка, но Птолемей ее неожиданно подтвердил:
— Ты изумительно выглядишь, ты — как… в Афинах. Такая же загорелая, веселая, юная — невероятно! — Он обнял ее и расцеловал, воспользовавшись тем, что она держала на руках Лага. Птолемей любил осознавать, что Таис — мать его детей, и любил видеть ее, занятой сыновьями. — Могу себе представить, как тебе было хорошо на море.
— Не можешь, — вырвалось у Таис, и она виновато взглянула на Птолемея.
Но он улыбался, и она улыбнулась ему в ответ. Вот это да!
— Значит, еще лучше, чем я могу себе представить? Замечательно!
— Первые дни вода была прохладной, — смягчилась она, но все же высвободилась из его объятий.
Почему она решила, что Птолемей не в состоянии знать, что такое счастье. От того, что он сдержан и малоэмоционален? Значит, не способен на сильные глубокие чувства? Или потому, что ему посчастливилось испытать в жизни несколько минут счастья, а несчастье — каждую минуту?
— Как вы поживали? — спросила Таис.
— Все надеялись передохнуть, пока нет царя, да Гефестион не дал, замучил нас своим рвением. Так что слава богам, что Александр вернулся, — Птолемей посмеивался и имел вполне счастливый вид, что не переставало удивлять Таис.
Птолемей устроил новую ванну с душем для Таис, удобную в транспортировке, что было немаловажно, ибо их жизнь на две трети проходила в пути. Купил ей гирканского степного коня, которого давно подыскивал. Этих небольших коней намазывали солью, обвязывали свежими бараньими шкурами и так выезжали долгое время. В этом якобы заключался секрет их поразительной выносливости и неприхотливости.
