Мне оставалось только сказать:
– Гм...
Эту «традицию» я очень хорошо знал и часто сталкивался с ней в работе. Впрочем, не только на флоте. Ведь и до сей поры живет поговорка: «Моя хата с краю». Таких любителей глядеть на мир сквозь щели своего забора немало и поныне, но на допросах они – словоохотливы и откровенны.
К сожалению, часто бывает слишком поздно...
Я отпустил Волкова и вышел проветриться на палубу.
Шел третий день рейса.
Пароход, оставляя за собой пенную борозду, легонько покачивался на длинных и пологих волнах, которые пригнал сюда шторм...
Безветрие и яркое солнечное небо выжили пассажиров из твиндеков и кают на прогулочные галереи. Еще многолюднее было на баке и на юте. Где-то звенела мандолина; приятный тенор пел:
Ты баюкаешь нас в тихой гавани,
Катишь грозный вал в дальнем плавании...
На открылке ходового мостика стоял Корганов – выбритый, сверкающий золотом шинельных пуговиц и капитанских нашивок. Он приветливо махнул мне фуражкой, и я поймал на себе несколько любопытных, изучающих взглядов.
Подошел вахтенный матрос.
– А я вас везде ищу: капитан приглашает кофий пить.
– Познакомились с народом? – помешивая ложечкой в стакане, спросил Петр Степанович. – М...да-с! Интересная на «Свердловске» сложилась ситуация. Пассажиры прелюбопытные. Взять, хотя бы, этого самого Самарина. Четыре человека с ним. Охрана. А гражданку Березницкую вы не видали еще? Интереснейшая, доложу вам, барышня-девица! Не красавица, нет, но есть в ней что-то этакое... – Он щелкнул пальцами. – Французы называют особым словечком: шарм. Проработала в Магадане три года не то парикмахером, не то артисткой. Огребла кучу денег – вон у меня ее чемодан. – Корганов показал кивком головы под письменный столик. – Как вы думаете, что в нем? Деньги, голубчик! Деньжища! Дамочка эта после выхода из Магадана еще до прошлого шторма появилась на полуюте в нетрезвом, понимаете ли, состоянии и стала швырять за борт купюры. Кричит: «Наплевать мне на деньги! Меня за все сокровища мира – не купить!» И пустилась в пляс. Ну, думаю, сопрут денежки у нее. Вызвал к себе и стал журить, а она глазками стрельнула: пиф-паф! – и ушла, словом не обмолвилась. Спустя полчаса появляется снова, с чемоданом, и заявляет: «Возьмите, папаша, мой чемодан к себе на хранение, а то пропью все, прогуляю с кавалерами. Натура у меня такая веселая...» Что оставалось делать? Вызвал предсудкома, открыли чемодан – доверху набит деньгами. Ну, опечатали. Вот и лежит тут... А Березницкая сейчас, кажется, с судовым радистом сошлась, с Серафимовым. А раньше с этим самым Расторгуевым фигли-мигли крутила...
– А не мешает этот новый альянс работе радиста?
– Ну, что вы! Серафимов холост, пусть себе развлекаются...
Я поблагодарил за кофе и ушел к себе.
На корабле все еще веселились. Кто-то плясал, и гулкий дробот кованых сапог сыпался по железной палубе, как шрапнель.
Утром следующего дня вспомнилось, что еще не потолковал со старпомом Сергеевым.
Тот старательно чистил зубы перед умывальником. В комнате был беспорядок, иллюминаторы задраены наглухо и воздух тяжелый.
– Ах, это вы... Извините, сейчас!
Прополоскав рот, надел китель и застегнулся на все пуговицы.
– Вероятно, по делу Расторгуева? Вряд ли смогу что-либо добавить к магаданским показаниям. Слишком мало я знаю Расторгуева и о делах его не осведомлен.
– Да, нет, просто решил зайти – побеседовать. Как вы себя чувствуете?
– Спасибо! Сегодня терпимо: погодка опять балует. Меня только в шторм ужасно ломает: чахотка капризна.
– Врач-то у вас бывает во время приступов?
Он ответил желчно:
– А, что врач, когда «добро» на тот свет уже получено! Да и врач наш...
– Из породы коновалов? Да сядьте вы, ради бога, и бросьте эту ненужную официальность!
– Спасибо... Нет, врач он знающий, но легкомысленный, как мальчишка. Давно утратил авторитет.
– Пьет, что ли, распутничает?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
– Нет, просто не сумел себя поставить. Вот вам типичный случай. Не успели мы выйти из Владивостока, как заключил дурацкое пари со вторым механиком Литваком: за один присест сожрать две килограммовые банки консервированного винограда...
– И одолел?
– Нет, конечно!
Я перевел разговор на другую тему. Похвалил капитана Корганова.
– Говорят, знающий моряк и человек отзывчивый?
Вопрос был примитивно провокационный, но Сергеев тотчас скривил худое, изможденное лицо.
– За это самое добродушие его уже с трех кораблей выгоняли. Подождите до вечера: сегодня суббота, и вечером весь пароход будет пьян в лоск... Добродушный!.. Команда распущена, комсостав бесконтролен – случай с Расторгуевым живой пример. Пассажиры пьют без просыпу... Я бы навел порядок, да вот... Смерть позывные показывает. Публичный дом, а не морское судно! «Папаша» он, а не капитан!
Сергеев разгорячился, вскочил и вдруг захлебнулся в припадке неистового сухого кашля. Бросившись на койку, он уткнулся лицом в подушку. По наволочке поползло красноватое пятно.
Я вышел из каюты с тяжелым чувством: дернул же меня черт за язык!
Услав матроса за врачом, я прошел в пассажирский салон. Буфетчик действительно бойко торговал различными напитками. По галерее слонялось несколько подвыпивших пассажиров.
Перехватив по пути третьего помощника капитана, который обычно ведет на корабле пассажирскую часть, я строго спросил:
– Почему разрешаете пьянку на судне, товарищ Рулев?
– Не знаю, что и делать! Я запрещаю, но капитан и стармех махнули рукой на буфетчика. Он никого не слушает, никому не подчиняется...
После разговора с «третьим» я в полутемном пассажирском коридоре неожиданно наткнулся на знакомого военного с ромбом на петлицах.
– Барабанов?..
– Он самый... Я слышал, что и ты здесь, да все не собрался отыскать... А ты зачем здесь?
– В командировке. А ты?
– Тоже по долгу службы: начальник спецконвоя при этом Самарине...
Чекиста Барабанова я хорошо знал по Владивостоку: умница, химик по образованию, живой, подвижный человек...
– Неужели нельзя было послать кого-нибудь? Ну, без ромба, что ли?
– Нас, брат, трое. Есть и без ромба. Арестант уж такой чрезвычайный, а вообще – прекрасный старикан! И как только его угораздило?.. Ну, пойдем, познакомлю.
– Нет уж, потом как-нибудь. Лучше прогуляемся.
– Эх!.. – вздохнул Барабанов. – Пьяная лавочка, а не корабль. Ладно, пойдем, посмотрим!..
Палуба была заполнена пассажирами. На полуюте, образовав круг, столпилось человек сорок. В кругу под гитарный перебор и две мандолины отплясывали лезгинку какой-то восточный человек и яркая блондинка, умело подкрашенная и, несомненно, тоже под градусом. К танцорам тщетно пытался пробиться молодой морячок.
– Радист Серафимов, – шепнул мне Барабанов. – Похоже, что и этот пьян.
Серафимов бесцеремонно расталкивал зрителей и кричал:
– Кланька! Кланька! Сейчас же в каюту!
От толпы отделился здоровенный детина и враскачку направился к радисту.
– Взгляни повнимательнее на этого субъекта, – улыбнулся чекист. – Ни дать ни взять – Филька Шкворень из шишковской «Угрюм-реки». Как бы он не накостылял шею этому радио-Отелло!..
«Филька Шкворень» подошел к радисту и мрачно осведомился:
– Тебе, што, больче других нужно?
Радист, отталкивая его, продолжал кричать:
– Кланька, Кланька! Прочь отсюда! Тебе говорю, прочь! Иди в каюту!
Верзила поднес к его лицу могучий волосатый кулак.
– Оставь женчину! Выматывайся отсель сам, пароходский, а то будешь зубы три дни разыскивать.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Назревал скандал. Барабанов встревожился.
– Черт дикий. Отделает Серафимова под лазарет, а второго радиста на судне нет... Вмешаться, что ли?
Мы стояли на ботдеке. Боцман и матрос из брандспойта окатывали палубу, и я решил использовать ситуацию.
