— Здесь, товарищ подполковник.
— Дай гитару, — инструмент по рукам дошел до Сашки. Привычно седьмую веткой под гриф, две струны подкрутить из семиструнки получается шестиструнка. Но до чего же разбитая гитара. И не лень же ребятам таскать ее по лесам? Хотя что тут таскать? Легкая. Это не баян, хотя и с ним умудряются путешествовать с фронта на фронт бойцы.
Часто снится мне мой дом родной, Лес о чем-то о своем мечтает. Серая Кукушка за рекой, Сколько жить осталось, мне считает. Снится мне опушка из цветов, В снах забытых тихая опушка. Восемьдесят, девяносто, сто Что-то ты расщедрилась кукушка. Я прижался ласково к цвету, Стебелек багульника примятый. И звучит ленивое ку-ку Отмеряя жизни моей даты. В песне только и осталось заменить строчку «на афганской выжженной земле», на «войною выжженной земле» и она зазвучала, будто написана специально про этот день у костра в белорусском лесу. Может быть потому что написал стихи про кукушку фронтовик и переделал их в песню тоже фронтовик, только уже другой войны, афганской?
Я тоскую по родной земле, По её рассветам и закатам. На войною выжженной земле, Спят тревожно русские ребята. Они тратят силы, не скупясь, Им привычны холод и усталость. Сил своих не копят про запас, Так скажи-ка, сколько их осталось Так что ты, кукушка подожди Мне давать чужую долю чью-то: У бойцов вся вечность впереди, Ты её со старостью не путай. XV
И снова тот же скрытый среди непролазных болот островок. Только не слышно смеха и разговоров, лишь стоны раненного в живот Лукина и тяжелые вздохи, не отходя, сидящей рядом с ним Зои. А еще настойчивое, монотонное стрекотание немецких самолетов, рыщущих над лесом в поисках русских диверсантов и проклятых «адских мясорубок» устроивших бойню парням из СС на дороге из Жодино в Борисов. А вот со складом не получилось. Москва категорически запретила. И надо было Ганину давать запрос на атаку?! Вот и пришлось, имея такую огневую мощь, довольствоваться разбитой колонной и пленением какого-то пьяного оберштурмбанфюрера. А ведь можно было устроить такой трам-тарарам! Стаин понимал, что Ганин не имел права не запросить Центр по поводу склада, он отвечал за проведение операции, а они были просто приданы майору в качестве средства доставки и огневой поддержки, но все равно было обидно.
Немецкий самолет пролетел прямо над ними. Люди с тревогой подняли головы в небо, напряженно всматриваясь в пятна небесной синевы проглядывающей сквозь кроны деревьев. Хорошо, что лес уже начал зеленеть усложняя работу немецким летчикам-наблюдателям. Звук мотора стал удаляться и на поляне снова воцарился покой, если так можно сказать о ситуации, когда тебя со всех сторон окружают враги.
Лес тоже был переполнен немецкими солдатами и отребьем из вспомогательной полиции, которые были, пожалуй, поопасней немцев своим отличным знанием местности и желанием выслужиться. Но место выбранное партизанами Градова, оказалось действительно отличным, практически недоступным. В топь не лезли даже полицаи из местных. Так, походили по краю, постреляли в сторону болота и ушли прочесывать лес дальше.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Сашка лежал, прислонившись спиной к теплому шершавому сосновому стволу, и смотрел на свежий холмик земли, насыпанный неподалеку. Вот так, кому-то вечность, а кому-то старость. Кем был этот паренек в форме полицая, ракетницей обозначивший нужную им цель и вызвавший огонь на себя? Совсем молодой, чуть старше Сашки. Он же знал, что шансов выжить нет. Не погибнет под снарядами и пулями своих, расстреляют немцы. Но не струсил, не засомневался, подал сигнал, когда надо. А Стаин еще думал, как они на оживленной дороге узнают именно ту самую нужную им цель. Градов сказал, что сигнал будет, но какой он и сам не знал. Да и как предугадать, как можно будет обозначиться в определенный, именно тот единственный нужный момент, когда вокруг враги, а ты один против всех.
— Как его звали? — Сашка не поворачивая головы, задал вопрос сидящему рядом с ним Славке.
— Не знаю, — так же тихо ответил тот, — товарищ Градов знает, — парень мотнул головой в сторону что-то обсуждавших между собой майора и командира партизан. Ну, хоть не безвестным предателем погиб, а героем. Как там сказали товарищи командиры? Приемлемые потери для такой операции? Ну да, приемлемые! Один «двухсотый» и один «трехсотый», который, если его не доставить к медикам станет «двухсотым». Зато задание выполнено. Вон, оберштурмбанфюрер дрыхнет, скотина пьяная. Сашка с ненавистью посмотрел на спящего немца, от которого по поляне разносилось стойкое амбре перегара и немытого тела. Надо же так нажраться, чтобы проспать авианалет на колонну, скоротечный бой с остатками эсэсовцев и не самую нежную транспортировку до вертолета! И ведь ни разу в чувство не пришел, только промычал что-то возмущенное, когда его ударили, при погрузке в вертолет. Это Зинка рассказала, она как раз прикрывала ребят пулеметным огнем. Вон сидит рядом с Зоей сама не своя. Считает, что Лукина из-за нее подстрелили. А что она могла сделать? Тот недобиток как раз за машиной Штрауха притаился. Начни она стрелять, и взяли бы поганца холодным. Хотя стоит ли жизнь этой твари жизни Лукина? Да ни на сколечко! А вот суд над ним, наверное, стоит! Или нет? Командование считает, что да. А он? Он сам, как считает? А если б вместо Лукина Настя была? Или Ленка? Или еще кто-то из ребят? Нет! Надо завязывать с такими мыслями! Они все, все до единого, сами выбрали свою судьбу. Как там, в старом фильме сказали? Есть такая работа — Родину защищать! Вот у них у всех сегодня такая работа! А его работа сделать так, чтобы было как можно меньше потерь. Но ведь будут!
— Настя, — он посмотрел на притихшую у него под боком девушку, — нырни в вертолет, пожалуйста. У меня там под сидением фляжка, принеси?
— Сейчас, — Настя легко поднялась и бесшумно скользнула подмаскировочную сеть, которой был накрыт вертолет, вернувшись через несколько минут. — Саша, — она протянула ему немецкую трофейную фляжку в суконном чехле, подаренную морячками в Шлиссельбурге. Правда колпачок-стаканчик куда подевался, надо будет глянуть, наверняка там же под сидением валяется. Сашка открутил крышку и сделал нормальный такой глоток. По горлу прокатился коньячный огненный шарик и приятным теплом растекся в желудке. Земля тебе пухом, герой! Он протянул фляжку Славке:
— Помянем…
Федоренко, поведя ноздрями, приложился к горлышку, но борзеть не стал. Немного пригубив, удовлетворенно крякнул и вернул коньяк Сашке. Он тут же передал его Насте. Девушка, сначала отрицательно мотнула головой, а потом решительно выхватила фляжку из рук парня, крепко зажмурилась и выпила, тут же закашлявшись. Слава недовольно посмотрел на сестру, но говорить ничего не стал. Да и что он мог сказать, если они только что вместе вернулись из боя? Где он собственными глазами видел разорванные на части крупнокалиберными пулями тела немцев, пылающие, воняющие горелым мясом грузовики, и все это результат боевой работы его маленькой сестренки. Его, воевавшего с первого дня, таким зрелищем не удивить, видел и пострашнее, но она, когда-то плакавшая над убитым кошкой воробьем, расстрелявшая сегодня с воздуха несколько десятков человек, теперь спокойно сидит в лесу, окруженном немцами и пьет коньяк, глядя влюбленными глазами на этого своего подполковника! Когда она успела вырасти и повзрослеть?! Надо же — сержант! Даже в званиях обошла! Молодец Настюха! Наша порода! Федоренковская!
