Закрывая дверь, литовский ратник Яцко что-то продолжал со смехом говорить Митрохе, а Матвей, убедившись, что дверь закрыта плотно, сообщил негромко то, о чем ему успел шепнуть отрок:
— Казаки наши Митяй да Федотка ночью счастливо вышли из Самары. Их литовский голова Симеон как-то сумел вывести за стены. Теперь они, наверное, уже в Самарском затоне. И ежели струги не ушли, то казаки всенепременно узнают о нашем задержании под стражу. Будем днями ждать каких-то новостей. — А сам в который раз выругал себя за то, что дал себя обмануть хитролисому самарскому воеводе: «Надо же! Поверил я царевой грамоте, что вины нам отпущены, пришел послужить государю… да найти теплый кров для Марфуши, чтоб сына родила счастливо и вырастили бы его без страха за беспокойную казацкую жизнь! Господи, надоумь царя дать нам волю, а там…» — Что бы он стал делать, обретя волю, пока даже думать не было сил и желания.
— А литовский голова Симеон, оказывается, добрый человек, уберег Митяя и Федотку от воеводского ареста, — высказал свое восхищение старец Еремей. И неожиданно с усмешкой добавил: — Придется с сыном погодить, коли некому родить!
Ортюха уставился на старца Еремея непонимающим взором, хмыкнул:
— К чему ты, отче, о родах заговорил? Не поздновато ли хватился сыном обзаводиться?
Старец Еремей пояснил, постукивая ложкой о столешницу:
— Я к тому сказал, что не будем гадать, что да как вокруг нас делается! Придет урочный час, прокукарекает петух, а мы давайте дружненько да с молитвой за брашну примемся! — Он тут же прочитал короткую молитву к трапезе, дал знак приступать к еде. Ели молча, поочередно черпая щи из чугунка и заедая свежеиспеченным душистым хлебом. Мясо разделили на пять кусочков и съели с солью. Утерев бороды, перекрестились на правый угол, разговор продолжился сам собой, потому как сидеть в молчании не было вообще сил.
— Должно, господь бог послал нам этого Рыжика — Митроху, — негромко произнес Матвей, и есаулы с облегчением увидели, как повеселели его большие серые глаза, на губах появилась легкая улыбка, — через него будем хоть малость знать о делах в Самаре. И еще есть у меня надежда, братцы, на нашего знакомца, на Симеона Кольцова. Думается мне, что совесть у него заговорила, считает себя невольным виновником в нашей беде.
Иван Камышник хмыкнул, недоверчиво покачал лохматой обнаженной головой:
— Расшиби меня гром натрое — в толк не возьму, с чего это стрелецкому голове совестью казниться? Он выполнял приказ воеводы! Поясни, атаман.
— Да потому, что это именно он приезжал в Кош-Яик с государевой грамотой о помиловании казакам за их якобы перед царем вины. Мы поверили этой грамоте, явились на государеву службу, а нас тут обманом похватали по единому только слову ногайского посла! А такое действие воеводы и московских бояр, сдается мне, не по нутру литовскому голове… Вот бы мне с ним как поговорить без ушей воеводских подсмотрщиков, с глазу на глаз. — Сказав этот Матвей безнадежно развел руками, потом взъерошил длинные темно-русые волосы, одернул ситцевую синего цвета рубаху, подзатянул желтый поясок и, прислонившись спиной к теплой печке, вздохнул с явным сожалением: — Симеону ход к нам от воеводы, должно, заказан, да и мне из этой дверцы, согнувшись почти вдвое, резво не выскочить, голову вмиг бердышом срубят!
— Что же делать? — Ортюха Болдырев в который раз постучал кулаком о толстые бревна сруба. — Был бы я колдуном, так изготовил бы какое зелье, окропил бы стены, чтоб рассыпались в прах! Дьявол побери воеводу! От долгого сидения взаперти вовсе разучимся по земле ногами ходить!
— Вот придет наш Рыжик, так передадим князю Григорию наше требование выводить нас, пусть и под крепкой стражей, наружу ноги размять да свежим воздухом подышать! — согласился Матвей. Он закрыл глаза и явно представил заснеженные степи, и себя на резвом коне.
Конь застоялся на привязи и теперь легким бегом несется по пушистому снежному покрову, лицо обдувает свежий встречный ветер, а желанное слово «воля» рвется само по себе из-под сердца и несется над неоглядной заволжской степью…
— Прав был старый атаман Барбоша, — со вздохом признал Матвей, — служить царям и служить Руси — не одно и то же! В Сибири побили мы Кучума, послужили Руси, защитили русского мужика от татарских набегов. А от царя в награду получили худое жалованье деньгами, да новые кафтаны с сапогами, потому как в старом стыд глаза ел ходить по Москве! Взамен достойного отдыха в родных избах — новое повеление идти в Сибирь добивать бегающего со своими кочевьями старого Кучума да вероломного Карачу, трясца его матери, чтоб весело жилось! Была у меня думка, братцы, побить ногайских мурз вместе с Урусом, загнать ногаев в бухарские земли, а вольные степи за Волгой и по Яику к Руси нашей присовокупить, как то атаман Ермак в Сибири сотворил! Ан не вышло по такой задумке, не вышло, и душа от этого болит нестерпимо!
От теплой печи, утешая атамана, подал голос старец Еремей. Распахнув ярко-синий халат, он крутил в руках шелковый красный пояс и пытливо поглядывал поочередно на казацких есаулов, словно хотел убедиться, не пали ли духом атамановы помощники.
— Не вышло потому, Матвей, что за ногайского хана вступилась Боярская дума! Не поверила Москва, что казаки могут до конца избавить Русь от разбойных набегов жадных до грабежей мурз! А ведь могли бы! Только и нужды было царю — дать казакам огненных припасов и не виснуть у атаманов на спине, будто вериги многопудовые! Побитый под Кош-Яиком хан Урус и в своем стольном городке Сарайчике не усидел бы! Тем более что дорога туда казаками уже была проторена, и не так давно!
— Убоялся правитель Борис Годунов воевать с ногаями даже казацкими саблями, зато не постыдился казацкими головами купить ненадежный мир на этих рубежах, — буркнул Тимоха Приемыш. — Надуется, величаясь, теперь Урус похлеще клеща на коровьей холке, кровью казацкой упившись! Как же! По его угрозе прилепиться к крымским татарам царь Федор похватал нас, дуван изъял, да еще, глядишь, на их глазах и повесят! Прости, господи, самому на себя смерть не накликать бы!
— Даст бог, как ни то избежим смертушки, — негромко ответил старец Еремей и трижды перекрестился, но Матвей уловил в его голосе нотку неуверенности, да и серые глаза Еремея печалью подернуты, словно туманом их вечерним затянуло.
— Ты прав, отче Еремей, — поддержал старца Матвей, — не будем в своей душе сами себе загодя рыть могилу! Лихих казаков не раз спасало русское «авось»! Авось и на этот раз воеводская веревка потребуется для иного дела, а не казакам на петли! — Говоря утешительные слова друзьям, Матвей в глубине души все еще надеялся, что слух об их аресте в Самаре рано или поздно дойдет до Яика, поднимет тамошних казаков на решительные действия против боярского управства. — Днями, думаю, мы известимся через Рыжика о том, что делается около Самары.
