— Вы выйдете из этой тюрьмы, — сказала она, — а я ворочусь в ту…
Он горестно вздохнул и сказал:
— Нельзя быть королевой, не будучи отчасти невольницей.
— Я не королева, — вскричала она с горечью, — но я невольница — о да!
— По вашей собственной воле, — прибавил он с трепещущим сердцем.
— Это правда.
— Надеюсь, вы не раскаиваетесь?
— Нет, — сказала она так тихо и таким отрывистым голосом, что одни губы говорили. — У вас восхитительный дом, месье Эсперанс, — продолжала Габриэль, оправляясь с усилием.
— Вам говорили?
— Я видела.
— Вы?
— Я ведь вам объясняла сейчас, что я входила к вам, чтобы караулить короля.
— Я не хорошо понял.
— Я вам говорила, что я застала короля в вашем доме.
— То есть, когда он выходил от меня?
— То есть он выходил через ваш дом, потому что он вошел через улицу Ледигьер.
— Я не знаю, откуда шел его величество.
— Пожалуйста без деликатности; он сам признался. Он был у Замета, чтобы видеться с женщиной.
— Ах! Маркиза, если вы впустите в ваше сердце стрелу, которую называют ревностью!
— Я не ревную! — вскричала она.
— Зачем же вы хотели караулить короля?
— Вы правы, — сказала она холодно.
Ее блуждающий взор искал Арсенал, как бы, для того чтобы приметить за деревьями улицу Серизе.
— Я ищу ваш дом, — сказала она, — его видно отсюда?
— Нет.
— Вы будете там очень счастливы, не правда ли? Ваш дом так богат, так очарователен.
— Говорят.
— Сад хорош?
— Очень.
— Не хуже женевьевского? Знаете… в Безоне?
Эсперанс вздрогнул.
— Со своими лилиями, которые ночью кажутся большими свечами, с розами и жасминами, которые наполняют воздух благоуханием на солнце, с упоительными гвоздиками, которые окаймлены тимьяном, где в полдень жужжало столько пчел. Вы помните этот прекрасный сад?
— Помню, маркиза, — отвечал Эсперанс, дрожа.
— Я забыла большие померанцевые деревья в аллее возле монастыря; я не гуляла с той стороны, чтобы не быть осыпанной их цветами. Однажды вечером, возвращаясь в мою комнату, я нашла померанцевые цветы в моих волосах. Это было в тот вечер, когда вы оказали мне услугу. Вы тогда были очень нездоровы; я нашла вас очень добрым для меня и очень деликатным.
Эсперанс прислонился к углу двери; он сделался так бледен, что сам это чувствовал, и не хотел, чтобы видели его бледность.
— Я была счастлива в то время, — прошептала Габриэль.
— А теперь разве вы несчастливы? — прошептал он. — Говорят, у вас есть сын, такой же прекрасный, как и вы.
— Маленький ангелочек! — сказала она, покраснев.
— Это более чем нужно, для того чтобы быть счастливой.
— Вот уже три раза, как вы повторяете мне одно и то же слово, — сказала Габриэль, обернувшись к Эсперансу, — а между тем вы знаете, что огорчаете меня.
— Я?..
— Неужели вы считаете меня счастливой?.. Возможно ли это? Положите руку на сердце и отвечайте.
— О маркиза! Я не знаю.
— Если вы не знаете, не говорите, что я счастлива. Если я говорю вам о вашем счастье, я думаю, что оно не помрачено ни малейшим образом; это потому, что я знаю…
— Что же знаете вы, позвольте вас спросить?
— Что вы путешествовали так весело, беззаботно, так что даже забыли всех, кто беспокоился за вас в Париже. Кавалер де Крильон часто говорил это при мне. Возвратившись, вы нашли готовым дом, который вы велели для себя выстроить. Вы богаты, молоды, свободны, чего же вам недостает? Свободы? Я вам возвращаю ее, и если мне придется проходить мимо вашей двери, я скажу с уверенностью: тут живет счастливый человек!
— Вы говорите так, как я говорил сейчас, — сказал Эсперанс, — и ваши расчеты очень расстроятся, маркиза, потому что если вы пройдете мимо моего дома, вы скажете не то.
— Почему?
— Потому что, во-первых, я не стану там жить.
— Это что значит?
— Я буду ночевать там сегодня в последний раз.
— Я вас не понимаю. Какой более очаровательный дом найдете в Париже?
— Завтра я оставлю Париж. Мне скучно здесь. Да, маркиза, счастливый человек скучает.
— А!.. и… может быть, опять отправитесь путешествовать?
— Вероятно.
— Надолго?
— Навсегда.
Она сделала движение, исполненное волнения и беспокойства.
— В ваши лета, — сказала Габриэль, — разве бывают такие серьезные дела, которые занимают всю жизнь?
— У меня нет дел.
— А! понимаю… Извините, я как будто допрашиваю вас. Но я любопытна из дружбы. Мы когда-то заключили с вами договор о дружбе; вы это, без сомнения, забыли?
— Конечно, нет, — прошептал Эсперанс.
— Я хотела сказать, что это вечное отсутствие не может иметь другой причины, кроме… вашей женитьбы, — прибавила она резким тоном.
— Нет.
— Это правда, что и без женитьбы можно соединиться с любимыми особами, с тем чтобы никогда с ними не расставаться.
— Особу, с которой я хочу соединиться, действительно я люблю, — сказал Эсперанс, — но это моя мать, и она умерла.
— О! — сказала Габриэль, взяв его за обе руки. — Тогда вы не можете уехать, потому что ничто вас не принуждает к этому, а все вам запрещает это.
— Кто же может принуждать меня остаться в городе, где каждый звук, каждый голос приносит мне новое страдание? Я вам сказал, что я несчастен, что я умру здесь от горести. Для чего же мне здесь оставаться?
— Но ведь вы воротились сюда, вы были здесь вчера?
— Вчера, это было возможно… сегодня нет.
— Но у вас здесь есть друзья.
— Крильон и Понти, покровитель и протеже, два эфемерных воспоминания.
— А других нет?
— Те, которые думали обо мне вчера, забудут завтра.
Она потупила голову с глубокой меланхолией.
— Вы правы, — сказала она. — Надо уметь обходиться без опоры на этом свете. Урок ваш жесток, но спасителен.
— Вы говорите это не о себе, маркиза; вы всемогущи, к вам обращаются с просьбами все, а вам не нужен никто.
— Ах! — вскричала она с разбитым сердцем. — Назовите мне хоть одного друга… назовите! Даже сын мой мне еще не друг, потому что глаза его еще закрыты для меня, так же как и его сердце. Все на меня нападают, все меня ненавидят. Никто меня не защищает, никто даже не может сделать усилия, чтобы вежливо солгать и предложить мне дружбу. Вы поклялись мне в дружбе — и берете назад вашу клятву!
— Ах, маркиза, — сказал Эсперанс слабым голосом, — есть клятвы, которые связывают нас выше нашей воли, и человек иногда слишком слаб, для того чтобы сдержать то, что он обещал.
