— Боже мой, мадемуазель,— сказал он, мягко улыбаясь и глядя на меня с благодарностью,— вы отдаете мне кольцо и предлагаете деньги, хотя не знаете, кто мы, не спрашиваете моего имени и не берете расписки!
— Совершенно верно, сударь,— ответила я.— С первого взгляда это может показаться неосторожным, я согласна; но вы, без сомнения, человек чести, по лицу вашему видно, что вы происходите из хорошей семьи, и я убеждена, что мы ничем не рискуем. Да и к чему послужили бы имя и расписка, если бы вы оказались не тем, чем кажетесь? А брильянт я возвращаю вам, сударь, чтобы вы могли его продать и из вырученных денег отдать долг. Но не торопитесь с этим; кольцо стоит, по-видимому, больше двухсот франков. Надо выждать время и продать его без убытка.
С этими словами я вернула ему кольцо.
— Не знаю, мадемуазель, за что вас больше благодарить,— сказал он, принимая кольцо.— За желание ли оказать нам услугу или за усилия скрыть это, чтобы не обидеть нас. Кто же дает в долг незнакомым людям? Прибавить к этому нечего; и отец мой, и мать будут не менее, чем я, признательны вам за доброту. Но я пришел, чтобы сказать вам, мадемуазель, что наши затруднения кончились; вчера мы нашли одну добрую знакомую, которая ссудила нам потребную сумму денег.
В это время в залу вошла госпожа Дюрсан, и я не успела ответить. Мой гость, очевидно, понял, что это моя тетушка, и отвесил ей глубокий поклон.
Она внимательно посмотрела на него и ответила на его поклон с учтивостью, какой я даже не ожидала; очевидно, госпоже Дюрсан тоже понравилось его благородное и открытое лицо, невольно требовавшее к себе уважения.
Больше того, она остановилась и сказал мне:
— Это тот господин, что доверил вам кольцо, которое вы мне показывали, племянница?
— Да, сударыня,— ответила я.— Но об этом уже нет речи: больше нет надобности продавать его.
— Тем лучше,— сказала тетушка,— здесь было бы нелегко найти покупателя. Но если я не смогла вам помочь в этом деле,— добавила она, обращаясь к посетителю,— то не могу ли быть полезной в чем-нибудь другом? По словам племянницы, родители ваши совсем недавно прибыли в наши места, прибыли по делу, и я была бы рада оказать им услугу.
Я чуть не расцеловала мою тетушку, так я была ей благодарна за эти слова. Но молодой человек слегка покраснел и, как мне показалось, смутился. И не удивительно: он понял, что я рассказала тетушке о его бедности и она полюбопытствовала взглянуть, каков он из себя; а людям неприятно, когда их жалеют.
Тем не менее он ответил по-прежнему вежливо и почтительно:
— Я передам моим родителям ваше любезное предложение помощи. И ради них я прошу вас, сударыня, и впредь не менять своих добрых намерений на сей счет!
Едва он заговорил, как госпожа Дюрсан вдруг замерла, как бы чем-то пораженная. После минутного молчания она спросила:
— Ваш батюшка все еще хворает?
— Сегодня ему немного лучше, сударыня,— ответил он.
— А какого рода у него здесь дела? — спросила она еще.
— Сугубо семейные,— ответил он немного робко,— отец сам расскажет о них, когда будет иметь честь увидеть вас, но по некоторым причинам он не может посетить вас в ближайшие дни.
— Так его знают здесь? — спросила она.
— Нет, сударыня, но у нас тут есть родственники,— ответил он.
— Как бы то ни было,— сказала госпожа Дюрсан, беря меня под руку, чтобы опереться,— у меня здесь много друзей, и повторяю, я могу быть вам полезной.
Она направилась к выходу, увлекая меня за собой против моей воли: мне казалось, что я еще не все сказала молодому человеку, и он, со своей стороны, тоже не ожидал, что я так скоро уйду. Я видела по его глазам, что ему было жаль расставаться со мной, и я хотела дать ему понять, что он может в случае надобности прийти еще раз.
— Я с тобой согласна,— сказала госпожа Дюрсан, когда мы вышли,— этот молодой человек очень недурен собой, и, как видно, он не из простолюдинов. А голос его меня даже взволновал: мне показалось, я слышу голос моего сына. Что он тебе говорил перед тем, как я вошла?
— Что его отец нашел тут свою старую знакомую,— ответила я,— и та выручила их из денежных затруднений, а он от души благодарит вас за предложенную помощь.
— Молодой человек что-то говорил о своих семейных делах,— заметила она,— сказать по правде, сильно опасаюсь, что отец его когда-то дрался на дуэли или что-то в этом роде, и поэтому он прячется; о, если так, ему будет нелегко уладить свои дела.
Кто-то вошел, и наш разговор прервался; я оставила госпожу Дюрсан и ушла в свою комнату, чтобы побыть одной. Я долго сидела в задумчивости, сама того не замечая. Десять экю, приготовленные для незнакомца, я хотела было отдать тетушке, но она оставила их мне. «Он вернется, непременно вернется, я сохраню эти деньги; быть может, они ему все-таки понадобятся». Я думала так и в простоте душевной хвалила себя самое за столь благородные побуждения. Ведь приятно чувствовать, что у тебя доброе сердце.
Наутро я была уверена, что увижу его еще до конца дня, и после обеда все время ждала, что вот сейчас войдет слуга и доложит, что меня спрашивают. Но наступил вечер, он не пришел, и мое доброе сердце, по какой-то непонятной причине, стало менее добрым и несколько остыло.
На другой день опять ничего. Несмотря на холодок в сердце, я все время носила при себе деньги, предназначенные для него. «Ну что ж! Ничего не поделаешь! — думала я про себя.— Придется положить их обратно в шкатулку». Видимо, мое доброе сердце хотело отомстить, а я об этом и сама не подозревала.
Наконец, на третий день одна пожилая дама, близкая подруга госпожи Дюрсан, приехала с визитом к ней после обеда. Я из любезности пошла проводить ее до кареты, оставленной в аллее... Когда мы вышли из замка, она сказала мне:
— Давайте пройдемся немного.
И она повернула к небольшой рощице, обрамлявшей с обеих сторон замок. Сквозь нее и была прорублена аллея ведущая к дому.
— Нас тут ждут,— продолжала она,— эти люди не решились следовать за мной в замок, а теперь вы их увидите.
Я засмеялась.
— А могу ли я довериться вам, сударыня,— сказала я,— может быть, меня собираются похитить?
— О, не бойтесь этого,— ответила она так же шутливо,— я вас далеко не уведу.
И действительно, не успели мы войти в рощу, как я увидела, что к нам с глубокими поклонами приближаются трое. Один был мне знаком: я узнала давешнего молодого человека. Рядом с ним стояла стройная женщина, лет тридцати восьми или сорока, когда-то, должно быть, очень красивая и еще сохранившая следы былой красоты, но ее бледное, усталое лицо говорило о постоянной, с годами укоренившейся печали; а была она в стареньком скромном платье, которое, видимо, берегла много лет, надевая его лишь в торжественных случаях.
