Читаем без скачивания Творения и Гимны - Преп. Симеон Новый Богослов

Итак, если каждый из показанных нами братий все так будет проводить жизнь, то возможно ли, чтобы кто–нибудь из них стяжал когда нибудь слезы и сокрушение, или отбросил лукавство и жестокосердие, какия принес с собою из мира, наравне с тем, кто, как только сделался монахом, всецело предал себя на то, чтобы по Богу, благодушно и смиренно переносить и претерпевать все прискорбное? Никак невозможно. И кто иначе думает и законополагает, тот прельщает сам себя. Ибо как невозможно, чтобы сияло нераскаленное железо, или чтоб оно размягчилось каким либо другим способом, кроме огня, для выделки из него чего–либо потребнаго по хозяйству, так невозможно, чтобы тот, кто предается нерадению и лености и проводит такую душевредную и суетную жизнь, как та, какую изобразило наше слово, получил такия же дарования Святаго Духа и явился таким же, как и тот, кто с самаго начала от всей души подчинил себя добрым правилам, по послушанию духовным отцам, и начал проводить добродетельную жизнь. Один из них, — т. е., ведущий подвижническую жизнь, будучи смирен сердцем, имел смиренныя помышления и сокрушенныя чувства, желательно последуя во всем Божественному Писанию с крайним усердием, благодушно перенося всякую скорбь, тесноту и искушение, почитая себя последнейшим и непотребнейшим всех, смотря на себя, по воспоминанию прежних грехов, как на великаго грешника и непрестанно осуждая себя, скоро преуспевает в добродетели; и если не имеет он человека, который бы научил его тому, что пригодно ему во спасение, тогда научается он тому благодатию Св. Духа, и мало–по–малу изгоняет из души своей все недоброе, чего набрался в мире, а на место того поселяет добродетели. А другой, т. е. нерадивый, будучи исполнен нечистоты и гордыни, не хотя смириться пред державною рукою Бога, открыть сокровенности сердца своего духовному отцу своему и подчиниться ему, не желая также ничего ни делать, ни переносить, что ведет человека к добродетели и делает его совершенным по Богу, — становится худшим, нежели каким был в мире; потому что возвращается к нему оставивший его на время дух злый, и вселяется в него опять с семью другими духами злобы и лукавства. Таким образом ревностный брат столько превосходит в добродетели другаго, с которым пришел вместе в обитель, сколько бегущий свободно без всякаго препятствия перегоняет того, кто связан путами и цепями. Но нерадивый отстает и остается с прежними худостями, или еще и с большими, не по чему другому, как потому, что сам по себе, по своему произволению не хочет избрать и делать доброе.

4. Итак, плод делания заповедей, как я сказал, есть умиленное сокрушение, — а оно приносит плоды добродетелей, или лучше сказать, творит все добродетели, как открывает все богодухновенное Писание. Посему, кто хочет отсечь страсти, или стяжать добродетели, тому подобает паче всякаго другаго добра и подвига, со всем усердием взыскать умиленнаго сокрушения, потому что без него никогда не увидать ему души своей чистою. Ибо как невозможно без воды вымыть загрязненное платье, так невозможно и душу омыть и очистить от скверн греховных, без слез. Не будем же, братие, придумывать душевредных и пустых отговорок, всегда лживых и ведущих прямо в пагубу, но от всей души взыщем это умиленное сокрушение, царицу добродетелей. Кто взыскивает его от всей души и от всего сердца, тот и находит. И лучше скажу, — оно само идет и находит того, кто ищет его с таким усердием; и пусть имеет кто сердце жесточайшее меди или железа, или даже адаманта, как только придет оно, тотчас делает его мягчайшим воска. Ибо умиленное сокрушение есть некий огонь божественный, растапливающий горы и камни и превращающий их в луга и сады; оно изменяет души, его приемлющия, и бывает внутрь их источником, источающим живую воду, которая непрестанно бьет ключом, течет как из какого родника, и напояет души, приемлющия Слово Божие с теплою верою.

Перво–на–перво оно омывает скверну грехов у тех, которые делаются причастными его, потом вслед за омытием скверны грехов, оно отмывает и страсти, и отбрасывает их, срывая будто струпы с ран, разумею, — лукавство, зависть, тщеславие и все порождения их. И не только это делает, но как некий пламень огня, пробегает (по всему составу нашему), мало–по–малу жжет и опаляет эти страсти, как терния, и наконец совсем уничтожает их. Это умиленное сокрушение сначала делает то, что стяжавший его горит сильным желанием совершенно избавиться и очиститься от страстей, потом возбуждает желание тех благ, которыя уготованы от Бога любящим Его. И все это делает божественный оный огонь сокрушения посредством слез. А без слез, как я сказал, ни в нас, ни в других каких, никогда не бывало ничего такого, и не будет. Да и доказать никто не может от Божественных Писаний, чтобы без слез и всегдашняго сокрушения очистился когда нибудь какой человек от грехов своих, или сделался святым, или приял Духа Святаго, или узрел (умно) Бога, или познал, что Бог вселился в него, или чтобы кто нибудь имел Его обитателем в сердце своем, не стяжавши прежде покаяния и умиленнаго сокрушения, так, чтобы всегда без перерыва текли у него слезы, как из родника какого, вымывали жилище души, орошали и освежали ее, обладаемую и жегомую неприступным огнем.

Итак те, которые говорят, что невозможно плакать и слезить каждую ночь и день, обличают этим, что они обнажены от всякой добродетели. Ибо если св. отцы наши решительно говорят, что кто хочет отсечь страсти, только плачем и слезами может отсечь их, и что кто хочет стяжать добродетели, только плачем может стяжать их, то явно, что, кто не плачет каждодневно, тот ни страстей не отсек, ни добродетелей не стяжал, хотя кажется и проявляет их. Ибо, скажи мне, к чему послужат инструменты какого либо мастерства, когда нет на лицо мастера, который бы, пользуясь ими, мог из какого либо подходящаго материала сделать какой либо сосуд пригодный или вещь полезную? Или что пользы, если садовник вскопает добре весь свой сад, насеет в нем всякаго рода зелень и насадит разных растений, а дождь не спадет на них свыше, чтоб оросить их, и у самого его не будет воды, чтоб полить их? Поистине никакой нет от того пользы. Так и тот, кто проходит некоторыя добродетели и трудится в них, не получит никакой от того пользы без этого святаго и блаженнаго сокрушения, — госпожи и творительницы всех добродетелей. Ибо как иной царь без войска пред всяким врагом безсилен и удобопобедим для него, — даже не кажется и царем, а одним из обыкновенных людей; равно как опять и войска без царя или военачальника легко разсеяваемы бывают и уничтожаемы, так есть и плач в отношении к другим добродетелям.

Посему воображай, что все добродетели новоначальных суть какбы войско, собранное на одном месте, а царь добродетелей, или военачальник есть блаженный плач и слезы сокрушения. Он ставит в бранный строй все воинство добродетелей, воодушевляет, наставляет и определяет добре, как надлежит воевать, где, когда и какия употреблять оружия и против каких врагов, каких разсылать разведчиков и каких поставлять вокруг стражей, что надлежит говорить с теми, которых присылают враги, сколько и как; ибо иной раз можно одним этим переговором вспять обратить их всех и победить, иной же раз возможно их обратить вспять и победить совсем не приняв их к переговору. Кроме того, военачальник наш определяет еще, кого из воинства посылать делать засады и ложныя нападения для введения в заблуждение врагов, как это делать, где и в какое время. Все это распределяет и установляет плач, так что, воистину, без него все воинство добродетелей бывает удобопобедимо для врагов. Сего ради, братья мои, паче всех других дел, или вместе со всеми ими, да будет у нас всех делом существеннейшим покаяние, и плач неразлучный с ним, и слезы — порождение плача. Ибо ни плач не бывает без покаяния, ни слезы без плача, но три сия соединены неразлучно между собою, и одному чему либо из сего невозможно явиться без других. Итак пусть никто не говорит, что невозможно плакать каждодневно, потому что кто говорит, что это невозможно, тот говорит, что невозможно и каяться каждый день. Но так говорить значит извращать все Божественное Писание, и ближе всего, — извращать заповедь самого Господа нашего, Который говорит: покайтеся, приближибося царствие небесное. И еще: просите, и дастся вам; ищите и обрящете; толцыте, и отверзется вам.

Итак, желаешь ли никогда не причащаться без слез — делай то, что поешь и читаешь сам каждодневно, — и дойдешь до того, что всегда будешь причащаться со слезами. Что же это такое, поемое и читаемое тобою каждодневно? Если не знаешь этого, слушай того, кто говорит: не слышателие закона праведни пред Богом, но творцы закона, сии оправдятся (Рим. 2:13). Но чтобы не удлинять слова, напомню тебе следующия слова Давида: аще взыду на одр постели моея, аще дам сон очима моима, и веждома моима дремание, и покой скраниама моима, дондеже обрящу место Господеви, селение Богу Иаковлю (Пс. 131:4, 5). И опять: несть мира в костех моих от лица грех моих, яко беззакония моя превзыдоша главу мою, яко бремя тяжкое отяготеша на мне. Возсмердеша и согниша раны моя, от лица безумия моего: пострадах и слякохся до конца, весь день сетуя хождах. Озлоблен бых и смирихся до зела: рыках от воздыхания сердца моего (Пс. 37:4—9). Бых яко птица особящаяся на крове. Уподобихся неясыти пустынней. Пепел яко хлеб ядях, и питие мое с плачем растворях (Пс. 101:7—10). Утрудихся воздыханием моим, измыю на всяку нощь ложе мое, слезами моими постелю мою омочу (Пс. 6:7). И списатель Лествицы, св. Иоанн говорит: жажда и бдение сокрушили сердце, сердцу же сокрушенну исторглись воды. И сколько другаго говорит нам об этом сей св. Иоанн! — Желающий пусть читает со вниманием книгу Лествицы, — и узнает (Степ. 7).