— Как что? Само собою разумеется, распустить это сборище… отправить всех этих нахальных болтунов обратно к их конституционным выборщикам, и пусть они там болтают о чем хотят и сколько хватит у них сил. Разгоните парламент и управляйте без него, как делали до сих пор. Вот и все.
— Но в таком случае мы останемся без денег, в которых у нас такая большая нужда. Мои подданные отказываются платить налоги, назначение которых для них темно. Я не могу более делать новые займы или продавать монополии.
Уверяю вас, в настоящее время немыслимо добиться ни малейшего добавочного дохода, не разрешенного и не утвержденного этим сбродом, как вы назвали парламент.
— Так заставьте этот сброд дать вам разрешение.
— Как же это я «заставлю», дорогая?
— Нет ничего проще: прикажите схватить десяток-другой этих несносных крикунов и посадить в Тауэр, на попечение сэра Томаса Ленсфорда. Он живо отучит их от мятежных повадок.
— Это может стоить мне моей короны.
— Ну, если она не стоит большого, то вам лучше расстаться с нею. Швырните ее в Темзу или расплавьте и продайте на вес золотых дел мастерам в Ледгет-Стрите… Как вам не стыдно, Шарль! Вы толкуете о королевских правах, но не пользуетесь ими… боитесь.
— Мои подданные толкуют о своих правах.
— Да, и вы их поощряете своей робостью. На коленях вымаливаете у них то, что вам следует, как королю, да, именно вымаливаете, вместо того, чтобы требовать и властно настаивать на своих требованиях. Хороши у вас «подданные». Это ваши господа, а не подданные. Но я все-таки сумела бы научить их повиновению… Для чего же они и существуют, как не для обслуживания наших нужд и удовольствия.
Слова эти были вполне достойны потомка Медичи: таковы были чувства королевы, жившей два с половиною века тому назад. Впрочем, не так велика разница между чувствами и речами коронованных лиц тех дней и некоторых из нынешних. Лишь немногие из них предпочтут отказаться от короны или поступиться хоть одною йотою своих так называемых «прерогатив», чем продолжать спокойно сидеть на троне и смотреть, как предаются на убой их подданные и как разоряются целые цветущие области. Да и не может быть иначе. Окруженные низкими льстивыми людьми, коленопреклоненными, с низко опущенными головами и медоточивыми языками, воспевающими хвалу, видя вокруг себя не людей, а лишь человекообразные существа, поклоняющиеся им, как божеству, — могут ли они относиться ко всему иначе? И не удивительно, что эта гордая, избалованная женщина, с самой колыбели привыкшая к рабскому повиновению всем своим желаниям, серьезно считала себя вправе требовать такого повиновения.
— Их права! Какие же могут быть у них права?! — с сатирическим смехом продолжала Генриетта, немного помолчав. — Какую глупость вбили они себе в свои саксонские черепа… Эх, побыть бы мне на вашем месте только один месяц… даже одну неделю, я с корнями вырвала бы всю эту глупость и растоптала бы ее ногами!
И как бы в подтверждение своих слов, она несколько раз топнула ножками по террасе. А ножки у нее были очень красивые, да и сама она, эта дочь Медичи, была довольно еще пикантная женщина, несмотря на то что уже перешла за черту первой молодости. И хотя она была такая же честолюбивая, как знаменитая Катерина, «эта мать целого рода королей», и такая же явно развращенная интриганка, как та, Карл все-таки любил ее. Быть может, в особенности по этой последней причине он и любил жену: ведь крик кукушки одинаково разжигает и любовную страсть и ревность. Он любил жену с нежностью, доходившею до безумия, готов был сделать все, что она прикажет, вплоть до убийства. И она подстрекала его на одно простое убийство: она заставляла его душить, топтать ногами свободу целой страны, какой бы крови это ни стоило.
Карл охотно последовал бы дурным советам своей жены, если бы только видел, что они могут повести к успеху. Некоторые до сих пор еще уверяют, что у Карла I характер был мягкий, наперекор тому неопровержимому факту, что Карл искренне радовался резне протестантов в Ирландии. Умалчиваем о многих других доказательствах бесчеловечности этого так называемого «короля-мученика». Правда, пожалуй, он не был ни Нероном, ни Тибо и относился очень любезно к своим фаворитам и приближенным, но не стеснялся, однако, жертвовать и ими, когда ему это казалось необходимым для собственной безопасности.
За свою верность и преданность жене Карл был прозван «королем-мучеником», и мы не отнимаем у него этого прозвища, но не можем не отметить, что в его любви к ней во всяком случае была известная доля страха. Ему хорошо было известно о скандальных отношениях ее матери, Марии Французской, к Ришелье и к убитому Букингему; он знал, что эта королева-мать отправила своего супруга — такого же короля, как он сам, — в преждевременную могилу посредством «чаши с холодной отравой». И часто, когда черные итальянские глаза ее дочери обдавали Карла пламенем негодования, он страдал от тайной боязни, как бы Генриетта в один прекрасный день не вздумала сделать с ним то же самое, что сделала ее мать с злополучным французским монархом. Ведь и она по крови принадлежала стране, где всегда можно было ожидать подобной опасности. Лукреция Борджиа и Тофана были не единственными великими отравительницами, рожденными Италией.
— Если вы не заботитесь о самом себе, то подумайте хоть о ваших детях, — упорно твердила свое Генриетта. — Позаботьтесь о своем наследнике. Вот он.
Она кивнула головой на роскошно одетого мальчика лет десяти — двенадцати, вдруг показавшегося в конце террасы. Это был тот самый мальчик, который двадцать лет спустя, прикрываясь безобидным прозвищем «веселого короля», был причиною безысходного горя во многих семействах, покрыл позором английский герб, отличился деяниями, равных которым мало даже и во французских летописях.
— Бедняжка! — вскричала Генриетта, перебирая своими белыми пальцами, унизанными кольцами и сверкавшими радужным сиянием драгоценных камней, кудрявые волосы подбежавшего к ней ребенка. — Твой отец хочет лишить тебя твоих прав… сделать королем с ничего не стоящею короною.
«Бедняжка» мило улыбался матери в ответ на ее ласки и хмуро косился на отца. Как ни был он еще мал, но отлично понимал намеки матери и всецело был на
