Его улыбка снова стала насмешливой.
— Работорговцы, которых ты ищешь, белая женщина, недалеко отсюда. Ты найдешь их в следующем ущелье на дороге.
Он ушел так же быстро и тихо, как появился, воины плотной черной колонной последовали за ним. Не прошло и нескольких минут, как последние из них исчезли на западе за поворотом извилистой тропы.
Первым из слуг вернулся старый Каранга. Он вошел в лагерь, окруженный колючей изгородью, на тонких ногах, как стеснительный журавль.
— Куда ты делся, когда был мне нужен? — спросила Робин.
— Номуса, я боялся не сдержать гнев при виде этих псов матабеле, — дрожащим голосом оправдывался Каранга, боясь встретиться с ней взглядом.
Через час из леса робко выползли и остальные носильщики. Все с необычайным энтузиазмом рвались продолжать поход в направлении, противоположном тому, куда скрылся импи Иньяти.
Робин нашла работорговцев там, где и предсказывал Ганданг. Они лежали в самой узкой части ущелья, валялись где кучками, где порознь, как листья, сорванные первой осенней бурей. Почти у всех были смертельные раны в горле или груди — признак того, что под конец они сражались, как и подобает матабеле.
Победители вспороли животы убитых, выпуская на волю их дух. Эту последнюю почесть оказывают тем, кто сражается доблестно.
Меж собой дрались грифы, они хлопали крыльями и с хриплыми криками перелетали с трупа на труп, трепали и тормошили мертвые тела так, что их конечности дергались, как у живых. Кругом витали пыль и вырванные в драке перья. От резких звуков закладывало уши.
Среди деревьев и утесов, нависавших над ущельем, сонно скорчились уже насытившиеся птицы. Нахохлившись и согнув крючком голые чешуйчатые шеи, они переваривали содержимое набитых зобов, чтобы вновь приступить к пиршеству.
Караван медленно прошел мимо. Картина бойни наполнила людей трепетным ужасом, они не произносили ни слова — их заглушил бы хриплый хор стервятников — и осторожно перешагивали через истерзанные, покрытые пылью останки, напоминавшие, что все смертны.
Караван миновал перевал и торопливо спустился по дальнему склону, бросая назад испуганные взгляды. У подножия гор журчал ручей. Тоненькая струйка чистой воды вытекала из родника посреди склона и ниточкой вилась от одного тенистого прудика к другому. Робин решила разбить лагерь на берегу и позвала с собой Юбу.
Ей необходимо было вымыться. Казалось, что в ущелье Робин гнойными пальцами коснулась сама смерть, и доктору хотелось смыть ее запах. Тонкая струйка прозрачной воды падала в небольшой бассейн глубиной по пояс Робин присела под водопадом и подставила голову потоку воды, закрыла глаза и попыталась выбросить из головы ужасные картины.
На Юбу зрелище не произвело такого впечатления, ей не впервой было видеть смерть в самом гнусном обличье, и теперь она плескалась и резвилась в зеленоватой воде, полностью отдавшись мимолетной радости.
Наконец Робин выбралась на берег и натянула рубашку и брюки прямо на мокрое тело. В такую жару одежда высохнет на ней за несколько минут. Закручивая волосы жгутом на макушке, она окликнула Юбу и велела выходить из воды.
Но девушкой овладела шаловливая непокорность, она пропустила слова Робин мимо ушей. Поглощенная забавой, малышка тихо напевала, срывала цветы с вьющегося растения, нависшего над водоемом, и вплетала их в венок. Робин оставила девушку, вскарабкалась по берегу и пошла в лагерь. Она скрылась за первым поворотом дороги.
Юба подняла глаза и заволновалась. Она не понимала, с чего вдруг отказалась подчиняться, но оставаться долго одной было неуютно. По коже пробежал холодок. Такое настроение было для нее непривычным — странное смутное волнение, словно она, затаив дыхание, ждала, сама не понимая чего. Юба встряхнула головой, снова запела и вернулась к своей забаве.
На берегу, полускрытый листвой, к стволу дикой смоковницы прислонился высокий человек. Он смотрел на девушку. Косые лучи солнца, падающие сквозь лесную листву, испещряли его крапинками, и он стал незаметным, как пятнистый леопард.
Он стоял так уже давно, неподвижный, никем не замеченный. Его привели к водоему плеск воды и веселое пение. Он наблюдал за двумя женщинами и сравнивал их наготу: бескровную белизну — с лоснящейся темной кожей, худую угловатую фигуру — с обильной нежной плотью; небольшие остроконечные груди с непристойно розоватыми сосками цвета сырого мяса — с идеально круглыми пышными полушариями, увенчанными вздернутыми шишечками, темными и блестящими, как мокрый уголь; узкие мальчишеские бедра — с гордым широким тазом, способным вынашивать славных сыновей; маленькие плоские ягодицы — с полными и лоснящимися, неопровержимо женственными.
Ганданг понимал, что, вернувшись по тропе, он впервые в жизни пренебрег своими обязанностями. Ему следовало быть на расстоянии многих часов пути от этого места, шагать на запад во главе своих воинов, но в крови взыграло безумие, и он не смог его отринуть. Он остановил импи и в одиночку вернулся по Дороге Гиены.
— Я краду время короля точно так же, как Еопа крал его скот, — сказал он себе. — Но это лишь небольшой отрезок одного дня, и после стольких лет, что я посвятил отцу, он не поставит этого мне в вину. — Но молодой воин знал, что отец будет им недоволен. Он не посмотрит, что Ганданг его любимый сын, — для непокорных у Мзиликази лишь одно наказание.
Чтобы вновь увидеть девушку, воин рисковал жизнью. Перебросившись несколькими словами с незнакомкой, дочерью человека, умершего смертью предателя, он рисковал сам умереть той же смертью с клеймом изменника.
«Сколько людей вырыли себе могилу собственными руками», — размышлял он, дожидаясь, пока белая женщина покинет водоем.
Наконец она прикрыла худое мальчишеское тело этими тесными уродливыми одеждами и позвала за собой прелестное дитя. Индуна напряг всю свою волю, пытаясь удержать Юбу в водоеме.
Когда белая женщина, явно задетая, исчезла среди деревьев, он немного расслабился и снова принялся с наслаждением наблюдать за купающейся девушкой. На темной коже яркими сполохами сияли бледно-желтые цветы, капли воды сверкали на груди и плечах, как звезды на полуночном небе. Юба напевала детскую песенку, которую Ганданг хорошо знал, и он поймал себя на том, что вполголоса подпевает ей.
Девушка поднялась на берег и, стоя на белом, как сахар, песке, принялась вытираться. Не переставая напевать, она наклонилась, чтобы смахнуть капли воды с ног. Длинные тонкие пальцы с розовыми подушечками обхватили ногу и медленно спустились от бедра к лодыжке. Юба стояла спиной к Гандангу; когда девушка нагнулась, ему открылось такое…
