Сколько людей, таким образом, должно было стать жертвами этой «классовой войны» видно из цифр, оглашенных Сталиным в разгар нэпа на XIV съезде. Так, в 1923-1924 гг. удельный вес частного капитала во внутренней торговле СССР составлял 35%, а в розничной торговле доля частного капитала была даже выше государственного и кооперативного секторов взятых вместе – она составляла 57% (Сталин, Соч., т. 7, стр. 318-319). Кулаков было, по данным Агитпропа ЦК, около 8-12% (там же). Если взять среднюю цифру 10%, и перевести эти проценты только по части деревни на язык абсолютных цифр, то окажется, что из наличных 25 млн. крестьянских семей ликвидации как кулачество и, стало быть, депортации в отдаленные места Сибири, подлежало около 2,5 миллионов крестьянских семей.
На вопрос, почему он выступал против оппозиции, когда последняя год или два тому назад требовала того же самого, может быть, только в более мягкой форме и в ограниченном масштабе, Сталин отвечал:
«В 1926-1927 гг. зиновьевско-троцкистская оппозиция усиленно навязывала партии политику немедленного наступления на кулачество. Партия не пошла на эту опасную авантюру, ибо она знала, что серьезные люди не могли себе позволить игру в наступление. Наступление на кулачество есть серьезное дело. Его нельзя смешивать с политикой царапанья с кулачеством, которую усиленно навязывала партии зиновьевско-троцкистская оппозиция. Наступать на кулачество это значит сломить кулачество и ликвидировать его как класс… Это значит и подготовиться к делу и ударить по кулачеству, но ударить по нему так, чтобы оно не могло больше подняться на ноги» (Сталин, «Вопросы ленинизма», стр. 291).
В этом чисто «диалектическом» ответе была большая правда – прежде чем приступить к осуществлению этого гигантского экономического плана индустриализации (в 10-15 лет сделать столько, сколько Запад сделал в 100-150 лет) и столь же дерзкого, в истории человечества беспримерного, плана насильственной коллективизации людей, – надо было выполнить два условия: во-первых, укрепить, расширить и привести в мобилизационную готовность военно-карательные органы власти (армия, милиция и войска милиции, суд, прокуратура); во-вторых, радикально очистить всю иерархию государства и партии от всяких ненадежных элементов, могущих оказать сопротивление проведению нового плана. Беспримерный замысел, который со стороны считали либо утопией, либо авантюризмом, вовсе не был основан на нормальных экономических расчетах возможностей страны. Сталин исходил не из возможного, а из необходимого для сохранения диктатуры партии. Ленин сошел в могилу, развязав стихию экономической свободы в виде нэпа. Сталин думал, что и ленинский режим последует за своим основоположником, если не сделать, переворачивая Энгельса, «прыжок из царства свободы в царство необходимости». Только тогда режим будет неуязвим внутри страны. Но остается всегда внешняя опасность – ее можно свести к минимуму ускоренной индустриализацией страны, автаркией хозяйства. Лаже больше: лишь индустриально высоко развитый СССР может вести не только активную внешнюю политику, но и стать действительной базой мировой пролетарской революции.
Вот этот самый план потребовал от Сталина не только расправы со старыми романтиками революции, но и создания вокруг себя такого штаба людей, которые способны не рассуждать, а исполнять. Хотя сам Сталин говорил, что после Ленина в партии уже не может быть единоличного руководства, но ученики Сталина давно научились правильно понимать учителя – это единоличное руководство невозможно иначе, как через самого Сталина.
Если бы, против ожидания, сам Сталин искренне верил в возможность «коллективного руководства» при диктатуре, то скоро практика правления в СССР должна была подтвердить ему правильность его собственных слов: «логика вещей сильнее логики человеческих намерений».
Новая экономическая программа означала поворот, революцию против ленинского нэпа. Она означала также, – и это самое важное, – превращение деревни в главный источник финансирования индустриализации. «Первоначальное социалистическое накопление» (теория, целиком заимствованная Сталиным у троцкиста Е. Преображенского) мыслилось за счет выкачивания, как Сталин выражался на июльском пленуме ЦК 1928 г., своеобразной «дани» из деревни. Эту практику Бухарин назвал «военно-феодальной эксплуатацией» крестьянства. Назначенный вместо Каменева наркомторгом, Микоян получил задание через крестьянский хлебный рынок повысить норму этой «эксплуатации». Микоян был полон решимости доказать, что надежды, которые Сталин возлагал на него при назначении наркомом торговли, не напрасны.
На заседании Политбюро от 3 января 1927 года новый нарком оглашает свою вступительную программу: «Должен заявить, что крестьянская стихия, крестьянский хлебный рынок находится целиком и полностью в наших руках, мы можем в любое время понизить и повысить цены на хлеб («XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет», стр. 291).
Как же так? Ведь все еще советские законы нэпа не отменены, почему же тогда Микоян может по собственному усмотрению диктовать цены свободной торговле в деревне? В той же речи Микоян отвечает на эти вопросы довольно откровенно, чтобы не сказать цинично: потому что, говорит он, «мы имеем все рычаги воздействия в своих руках…, потому что за мужиком никто не стоит и нам не мешает!» (там же). «Нам никто не мешает» делать в деревне все, что мы хотим, – это были горькие слова, но еще не горькая правда. За этот оптимизм Микояна город заплатит катастрофой хлебного кризиса 1928 года.
Вот некоторые сравнительные данные, которые говорят о том, каким застал Микоян крестьянский хлебный рынок и до чего он его довел через год-полтора после своего назначения. В резолюции объединенного пленума ЦК и ЦКК от 23 июля 1926 года по докладу предшественника Микояна – Каменева – сказано, что по предварительным данным валовой урожай зерновых культур составит 4 миллиарда 700 миллионов пудов (на 400 миллионов больше предыдущего года) и что после выделения из этого количества хлеба для собственного крестьянского потребления и образования запасов на рынок будет выкинута масса хлеба от 900 миллионов до 1 миллиарда пудов и «эта масса должна быть снята с рынка для того, чтобы не вызвать снижения посевов в будущем», и что надо готовиться к «максимальному экспорту» русского хлеба на мировой рынок, дабы держать цену на хлеб на таком уровне, который «стимулировал бы крестьянское сельскохозяйственное производство» («ВКП (б) в рез.», Москва, 1933, ч. II, стр. 272-273).
Действительно, хлеб уродился необыкновенный, крестьянские амбары полны, рынок более чем пресыщен, но на город явственно надвигается голод – в чем же дело? Микоян начал душить частный городской капитал, а сам предложить деревне товаров не мог. Образовались знаменитые «ножницы» цен – хлеба много, а товаров не хватает, поэтому хлебные цены низкие, а на товары – высокие. Крестьянин отказывается продавать хлеб за бесценок, он создает запасы, а на город все плотнее надвигается голодная катастрофа. Как быть? Микоян заверил Политбюро, что он нашел вполне реальный метод выхода из кризиса. В начале февраля 1927 года Микоян выступил на Пленуме ЦК со специальным докладом на тему «о снижении отпускных и розничных цен» на промышленные товары с тем, чтобы способствовать ликвидации «ножниц цен». В резолюции ЦК констатировалось: «Рост покупательного спроса деревенского и городского населения, непокрываемый продукцией промышленности, создал обстановку товарного голода», что привело к дальнейшему «развитию ножниц цен» на рынке между промышленными и сельскохозяйственными товарами. Как выход Микоян предлагает понизить цены на товары, установить принудительные цены на хлеб, а в дальнейшем ликвидировать частную торговлю и кооперировать крестьянство («КПСС в рез.», Москва, 1953, ч. II, стр. 224-235).
XV съезд считал, что новый нарком одним росчерком пера уж? разрешил задачу «квадратуры круга» – стоит вместо товаров направлять в деревню приказы Микояна, как из деревни двинутся хлебные обозы в город. В решении съезда говорилось: «подавляющая масса продуктов сельского хозяйства заготовляется без посредства частного капитала… Эта продукция реализуется по ценам, установленным органами государства… благодаря определенной политике цен государство имеет возможность влиять на условия самого сельскохозяйственного производства» (там же).
Однако очень скоро выяснилось, что экономические законы свободного рынка сильнее приказов Микояна. Через некоторое время сам Сталин констатировал провал политики диктата цен Микояна, сказав: «Состоятельные слои деревни, имеющие в своих руках значительные хлебные излишки и играющие на хлебном рынке командную роль, не хотят нам давать нужное количество хлеба по ценам, определенным Советской властью». А результат? Его огласил тот же Сталин, заявив, что хотя валовая продукция хлеба составляла в 1927 году 5 миллиардов пудов, «мы производим товарного хлеба вдвое меньше, а вывозим за границу хлеба раз в двадцать меньше, чем в довоенное время» (Сталин, «Вопросы ленинизма», стр. 185).
