В 1917 г. сердца всех жителей Фландрии задрожали от радости, когда их собратья-республиканцы из-за моря приняли вызов, брошенный прусским милитаризмом, и Америка вступила в мировую войну. Но американская армия казалась ничтожно малой. Первоначально выгода от этого подкрепления была лишь моральной: французы осознали, что человечество одобряет их борьбу. Потом были финансовая помощь и помощь военного флота в борьбе против похожих на гадюк подводных лодок, почти задушивших экономическую жизнь и Франции, и Англии. Американская армия долгое время шла на помощь с мучительной медлительностью.
Россия свергла царей, но сама быстро погружалась в хаос, который был прямым последствием многих веков деспотизма. Она не только не могла помочь; вскоре она сама стала отчаянно умолять Францию о поддержке. На Западном фронте французы доблестно предприняли попытку помочь своим британским союзникам. Груз войны становился непосильным для французских солдат. Говорили, что эта операция – последнее большое наступление, которое может предпринять республика. Руководство операцией было поручено умному, но, как выяснилось, чересчур умному генералу Нивелю. Во время наступления на немецкие позиции вдоль Эны (16 апреля) французы сражались доблестно, но не без ошибок. Ключевые укрепления противника не были захвачены. Потери среди атакующих, как сообщают, были ужасными. Нивеля вскоре заменили более благоразумным и способным Петеном, но до этого «умник» успел потерпеть поражение, которое на время ослабило боевой дух французской армии. Однако французы дрогнули лишь на короткое время. Предатели (а в их стане были предатели – Боло и др.) были выслежены и вскоре наказаны с суровостью, достойной древних римлян. Но в конце весны и в продолжение всего лета 1917 г. французов, казалось, начал сковывать страх. Они боялись, что Америка вступила в войну слишком поздно. Россия всё больше слабела. Англичане старались прорвать вражеский фронт во Фландрии – как казалось французам, безуспешно. Нехватка еды усиливалась. Казалось, что пацифисты и противники войны из числа социалистов повсюду поднимают головы. Тела и кровь французов кричали о том, что Франция больше не может быть полем сражения для битвы народов и что нужно попытаться заключить «договорной мир», то есть мир, при котором немцы будут победителями во всех отношениях, только не по имени.
Американские войска стали прибывать во Францию, но вначале это были только отдельные батальоны и полки. Сначала Англия готовилась слишком медленно; теперь казалось, что Соединенные Штаты спешат очень медленно. В октябре австро-германская армия нанесла сокрушительное поражение Италии[330], настолько деморализовавшее это королевство, что некоторые из измотанных боями дивизий Петена были срочно отправлены за Альпы, чтобы помочь итальянцам удержать позиции у реки Пьяве, прикрывавшие Венецию и Милан. 7 ноября временное правительство России было свергнуто ультрарадикальными большевиками. Теперь стало совершенно ясно, что Россия не только больше не окажет своим союзникам большой помощи в войне, но и заключит сепаратный мир. Что же удивительного в том, что слабые духом люди и предатели-пропагандисты, казалось, делали все худшее, что могли, среди всех врагов Германии? И разве удивительно, что нигде они не были так активны, как во Франции? Она пострадала больше, чем другие, ей было обещано больше, чем другим, но до сих пор никто не оказал ей настоящую помощь.
В ноябре 1917 г., сразу после краха Италии и России, кабинет премьер-министра Пенлеве, человека с хорошими намерениями, но не слишком решительного, был свергнут. В такое время был нужен Комитет общественного спасения без гильотины, Дантон без сентябрьской резни. И президент Пуанкаре назначил премьер-министром Жоржа Клемансо, одного из самых знакомых французам политиков тогдашней Франции. Новому премьеру было семьдесят восемь лет; он уже когда-то был премьером; он был мастером дебатов; он имел большое влияние в палатах. Но до этих пор его больше знали не как лидера-созидателя, а как безжалостного критика-разрушителя, который «был независим в своем радикализме и не следовал ни за каким вождем, а руководствовался собственными принципами». Как редактор он был еще более выдающимся человеком, чем как парламентарий. В его «Авроре» во время «дела Дрейфуса» было опубликовано знаменитое письмо Золя «Я обвиняю». Под его ударами пали одно за другим несколько министерств. Современники называли его Тигр, и в этом прозвище сочетались ненависть и восхищение. В мирное время он с такими чертами характера иногда могли не внушать доверия, но во время войны они были так же необходимы, как порох и пушки. Этот человек, старый годами, но вечно молодой душой, по воле Бога стал главным спасителем Франции[331].
Когда Клемансо стал премьером, Луи Мальви (бывший министр внутренних дел) находился под обвинением в разглашении государственных тайн. Клемансо привлек его к судебной ответственности. Сенат рассмотрел дело Мальви и приговорил его к изгнанию на пять лет, которые тот провел в Испании. Как раз перед его осуждением был арестован известный предатель – живший в Египте авантюрист-француз Боло по прозвищу Паша. Его Клемансо отдал под суд по обвинению, предусматривавшему смертную казнь; Боло был осужден и казнен. За спиной Боло была смутно видна более зловещая фигура – бывший премьер Кайо, которого обвиняли в тайных переговорах с врагом нации. Ему Клемансо вскоре тоже предъявил обвинение и отправил его в тюрьму.
А 20 октября 1917 г. Тигр впервые предстал перед палатой депутатов и объявил им, какой будет его политика. Это была программа открытой войны как против внешних, так и против внутренних врагов. «Всех обвиняемых будет судить военный трибунал! Больше никаких пацифистских кампаний, никаких немецких интриг! Ни предательства, ни полупредательства! Война, только война!..
Мы не скуем более великую Францию, если не отдадим для этого свои жизни… [Но] однажды от Парижа до самой скромной деревни триумфальные крики будут приветствовать наши победоносные знамена, политые кровью и слезами и разорванные снарядами, величественные символы наших благородных дел. В нашей власти создать этот день, величайший день нашего народа!»
За год после того, как Клемансо вступил в свою должность, печь испытаний Франции стала в семь раз жарче. Крах сопротивления русских позволил тевтонам перебросить большое количество солдат с Восточного фронта на Западный. Казалось, что политическое положение в Англии не позволит этому государству прислать в Пикардию и Фландрию на смену прежним войскам столько новых, сколько, по словам военных экспертов, было нужно. Американские подкрепления по-прежнему не приходили из-за трудностей с их формированием и перевозкой, а из первоначально присланных американцев многие были не бойцами, а обслуживающим персоналом. Такие люди тоже были крайне необходимы, но они не могли ослабить постоянное напряжение на фронтах. Так прошла эта мрачная «зима недовольства», во время которой Людендорф, стальной и бесстрастный мозг германского Верховного командования, готовил свой великий удар. Этот удар должен был раздавить Францию и почти раздавить Англию до того, как американская помощь из обещаний превратится в реальность.
В марте 1918 г. этот ожидаемый удар был нанесен. Британская армия, побежденная численным превосходством сконцентрированных на ее участке немецких войск, была выбита из своих траншей возле Сен-Кантена. Железная дорога, которая вела напрямую из Парижа в Кале, оказалась под огнем тевтонских орудий. Амьен, столица Пикардии, подвергался обстрелам каждый день. На мгновение показалось, что весь Западный фронт вот-вот рухнет, англичане будут отброшены к морю и огромный германский клин будет вбит между ними и защитниками Парижа. Но когда судьбу фронта – уцелеет он или будет прорван – решали несколько часов, образовавшуюся щель заполнили брошенные в бой французские полки. Возле Мондидье атака тевтонов была остановлена.
Но все знали, что это был лишь первый порыв бури. С расстояния 75 миль чудовищная германская пушка, установленная в лесу Сен-Гобен, бросала двухсотфунтовые снаряды на сам Париж. Это «политическое орудие» стреляло почти наугад: оно должно было бессмысленно причинять незаслуженный вред тем, кто не участвовал в боях, и напрягать нервы уже тяжело страдавших гражданских людей. В Страстную пятницу один из его снарядов пробил сводчатый потолок церкви Сен-Жерве и убил множество коленопреклоненных женщин и детей в тот самый момент, когда священник поднимал облатку. В Париже не было паники, но настроение было невеселое. Иначе и быть не могло: немцы, вероятно, скоро должны были снова атаковать город, и многие парижане с согласия и при помощи правительства, сохраняя порядок, покинули столицу.
Но, хотя немцы и не знали об этом, их мартовская победа в Пикардии стала для них одним из самых дорогостоящих сражений за всю войну. Она наконец заставила их врагов поставить свои плохо объединенные армии под начало одного командующего. Фердинанд Фош, один из самых талантливых помощников Жоффра в битве на Марне, генерал, сочетавший научную точность великого хирурга с религиозным пылом крестоносца, встал во главе войск не только Франции, но также Британии, Америки и Италии. Теперь именно он вступил в схватку с Людендорфом и сражался с ним не напрасно.
