фамилии, ни отчества батьки. Як той приблудный котенок. А скико я пролила слез та стинаний, одно небо знает!
Слухай, Степан Егорыч! Один лютый чиловик, здесь в Полтаве, написал на мене клевету, и я вже три месяца не знаю, куда притулить голову. Тот чиловик – Хома Тарасюк, сам служил у полицаев, и когда стал приставать к мене, щоб я выйшла за него замуж, я сказала поганцу: для мене краше от зелья смерть, чем выйти за тебя, полицай! И вин тогда написал до газеты, до горсовету, до горздраву, и везде кидал на мене грязью. И шо сын у мене от фрица, и сама я бежала до Польши с фрицами-фашистами! О лихочко! Як жить мене, скажи?…»
И ты, Степан, ничего не ответил, потому что и не подозревал о существовании такого письма Шумейки! Если бы ты взял в руки такое письмо, у тебя бы вспыхнули ладони.
Обо всех своих долгих мытарствах Шумейка поведала первому секретарю райкома.
Два часа Шумейка разговаривала с секретарем при закрытых дверях.
– Поганый чиловик Степан Вавилов, коли не признает своего сына, – так заявила Шумейка секретарю райкома.
Потом Шумейка попросила, чтобы секретарь взглянул на ее сына, и сама привела мальчика из приемной. Рослый, лобастый паренек, черноглазый, смуглый, стоял перед секретарем райкома, потупя голову. За малые годы он много кое-чего пережил! И фрицем звали Лешу, и приблудным, и, случалось, поколачивали сверстники. На все оскорбления взрослых и детей он отвечал настороженным, тяжелым взглядом, точь-в-точь сам Степан Вавилов. Потом Леша усомнился: правда ли, что у него отец русский офицер, сибиряк?
– Чи не похож? – И Шумейка умоляюще взглянула на секретаря. По ее щекам скатились две слезинки.
Секретарь ответил:
– Очень похож. Вот подрастет, отпустит черные усы, и тогда их не отличишь – отца от сына.
– Усы? – удивилась Шумейка, смахнув слезы с лица. – У Степана Егорыча усы?
– Усы, усы! Вот такие! Как у запорожца.
– Боже ж мий! Я б его не признала. Тогда вин був без усов.
– О! – Секретарь покачал головою.
– Чи пиихать мене до Белой Илани? – спросила Шумейка.
– Нет, подождите здесь. Во вторник у нас бюро, и Вавилов обязательно здесь будет. А пока – держите в тайне свой приезд. Пусть он встретится с вами внезапно. Так будет, пожалуй, лучше. В Белой Елани у него жена и сын.
– Вин мне ще тогда балакал, шо у него е сын. Он вже взрослый, его сын?
– Второй год работает трактористом, – ответил секретарь. – А вы надолго приехали в Сибирь? Может, останетесь у нас здесь, в Каратузе? Я могу позвонить в райздрав.
– Я ще сама не ведаю, як мне быти. В Полтаву я не вернусь.
– Тогда продолжим наш разговор в среду. Я вас буду ждать.
После Шумейки секретарь долго говорил со своим помощником. Тот подтвердил, что действительно в райком приходили письма от Шумейки и прежний секретарь получал их лично и наказал «не разглашать тайну писем Шумейки». И если бы Степан Вавилов узнал про Шумейку, то он, конечно, немедленно бы уехал на Украину либо вызвал бы Шумейку в Сибирь, и тогда бы все полетело кувырком.
– А он, как там ни говори, тянет колхоз! И, кроме того, Агния – законная жена Вавилова. Я ее лично знаю еще с сорок третьего года, когда она работала в леспромхозе. Не женщина – а подвиг.
– А что у ней за история была с Боровиковым?
Помощник махнул рукою:
– В той истории, если разобраться, виноват сам Вавилов.
Секретарь попросил найти письма Шумейки.
– Их в райкоме нет. Я передал их Агнии Вавиловой.
– Значит, все письма Шумейки у жены Вавилова?
– У ней.
– И Вавилов ничего не знает?
– Думаю, что нет.
– Значит, фактически устроили заговор против Вавилова?
Завязь четырнадцатая I
…Есть, говорят, у любви какое-то шестое чувство. Ни осязание, ни зрение, ни слух, ни вкус, ни обоняние не могут проникнуть в тайну сердца; как и что там? Любовь проникает всюду.
Еще до того, как Шумейка надумала ехать в Сибирь из Полтавы, она была уверена, что Степан любит ее. Особенно насторожило Шумейку гневное письмо Агнии Вавиловой, «законной» супруги, полученное еще в начале марта. Агния требовала, чтобы Шумейка прекратила писать Степану, и что он, не читая, рвет ее письма, и до каких же пор Шумейка будет надоедать мужу Агнии, Степану Егоровичу?
– Це же та самая Агния! – вспомнила Шумейка. Степан говорил ей, как его жена спуталась с каким-то парнем и родила от него девчонку и они разошлись. – Брешет Агния. И письма мои ховает от Степушки. Сама пииду до Сибири.
И вот – приехала…
За четыре дня Шумейка многое успела узнать. И весь Каратуз исходила с Лешей, и в больнице побывала, где нашлось место фельдшерицы, и в районной гостинице подружилась с милой заведующей, Ириной, а главное – разведала про Степана.
– Бирюк. Чистый бирюк! – говорили одни.
– Вавилов? Который Вавилов? Из кержаков? – спрашивали другие.
– Шо це за кержаки? – недоумевала Шумейка.
– Не знаешь кержаков? Да ты что, нездешняя? С Украины? А! Ну, значит, кержаки это, как бы тебе сказать, дева, староверы, значит.
И Шумейка стала расспрашивать, что за люди староверы. Наговорили ей столько, что голова кругом шла! И молятся двумя перстами, и гостей не привечают, и сами в гости не ходят. Но ведь Степан совсем не такой!
Один представительный мужчина сообщил:
– Вавилов? А! Это такой председатель – зимой льда не выпросишь. Скупердяй, кержак!
И еще одна новость:
– Вавилов? Да это же, извините, полнейшее недомыслие природы! Бренчит орденами, а сам – пень пнем!
– Ох, брешете! – не выдержала Шумейка.
На Амыле, купающемся в сизом мареве, пожилой человек с удочками ошарашил Шумейку:
– Вавилов? Еще бы! Не человек, а кедр по звонкости. По характеру – чугун, не согнешь через колено, сердце – мягонькое, как из воска сработано.
Шумейка спросила про Агнию Аркадьевну.
– Агнея? Это которая? А, жена Степана Егоровича! Как бы вам сказать? Ну, баба, как все протчие, а со смыслом. Не пустышка.
– Она молодая?
– В соку. Как на погляд, как по силе – доброму мужику впору.
Шумейка невольно покраснела.
– А ты что, дева, знаешь Егорыча?
Шумейка только вздохнула. Пожилой человек догадался.
– Подумать! – удивился он. – Удивленье просто! Как ты могла проникнуть в такую крепость? Как мне доподлинно известно, Егорыч не очень-то благорасположен к вашему полу, то есть женскому. И, кроме того, – Агнея! Навряд ли она поделит с вами мужа.
Шумейка вовсе не намерена делить Егорыча.
– Сердце ще никто не делил!
– Сердце? Хы!
