Обращаясь мыслями к тому заседанию и оценивая его с позиций послеавгустовских событий 1991 года, видишь невооруженным глазом жестокий стратегический просчет участников обсуждения в оценке ситуации, связанной с выходом известного указа российского Президента. Поехала крыша, а секретари не хотели этого видеть, убаюкивая себя сказочками о том, что большинство людей убеждены: КПСС — защитница социальных интересов трудовых слоев населения, а раз так, люди никогда не позволят ослабить, а тем более ликвидировать ее.
К лету 1991 года ситуация в стране резко изменилась, рейтинг КПСС сильно упал, она не находила прежней твердой опоры ни среди рабочих, ни среди крестьянства. Общий кризис, поразивший общество, не мог не затронуть и партию. О падении ее популярности у народа свидетельствовали и социологические опросы. Но лидеры КПСС не хотели этого слышать, им, пришедшим сравнительно недавно, год назад, к власти, хотелось быть руководителями великой, единственной, славной, родной.
Даже Прокофьев, лидер московских коммунистов — по моим наблюдениям, один из трезво мысливших и весьма критически настроенных членов Политбюро, — выступал на том Секретариате не в свойственной ему манере. Он явно благодушествовал, приводил почему-то только позитивную информацию. Чем это было вызвано? Не знаю. Но факт остается фактом: Юрий Анатольевич нарисовал такую благостную картину, что тревожиться за судьбу столичной парторганизации не было оснований. Из его слов явствовало, что после выхода указа Президента РСФСР горком приступил к выяснению точки зрения хозяйственных руководителей, секретарей парторганизаций по данному вопросу.
Согласно рассказу Прокофьева, были опрошены 450 директоров промышленных предприятий. И только двое из них заявили, что им не нужны партийные организации. Все остальные утверждали, что парторганизации являются опорой хозяйственным руководителям в формировании общественного мнения, в проведении экономических реформ на предприятиях. Приятно слушать такую информацию, не правда ли? Отражала ли она истинное положение дел в Москве, показали августовские события и последовавший вслед за ними распад городской парторганизации. Вот подлинная цена жарким заверениям об осуществлении мер по пересмотру структуры, стиля, методов и режима работы аппарата «с учетом необходимости смещения центра тяжести на территории и на нерабочее время».
Нащупав привычную колею, телега покатилась дальше. Ездовые говорили то, о чем приятно было слушать. Приехавший из Ленинграда Гидаспов, видимо, тоже не захотел портить настроение коллегам. Работу в трудовых коллективах решено не сворачивать, сказал Борис Вениаминович. Такая же позиция и у хозяйственных руководителей. В Ленинграде только один партком пытаются вытеснить с предприятия. Хотя это неправильно, произнес Гидаспов, и здесь свое веское слово должен сказать Комитет конституционного надзора.
В последние свои приезды в Москву Борис Вениаминович уже не подходил ко мне в перерывах и не спрашивал, как дела. Обиделся. В начале июня я с огромным трудом вытащил его на пресс-конференцию по поводу возвращения Ленинграду его исторического названия Санкт-Петербург. Собственно, позиция Бориса Вениаминовича была ясна и до встречи с журналистами. Он выступал против. Ничего нового к своей прежней позиции, естественно, добавить не мог. И тогда я на свой страх и риск пригласил ученого Нерознака, ведущего специалиста по переименованию городов и сел, возглавлявшего комиссию по этому вопросу в Советском фонде культуры, который тогда возглавляли Раиса Максимовна Горбачева и академик Д. Лихачев.
Мало того, что Нерознак сразу же попросил уточнить понятия, иначе, как он предупредил во вступительном слове, толку от разговора не будет. Под уточнением понятия он подразумевал не переименование Ленинграда, а возвращение городу его исторического имени. Это придавало теме встречи совершенно иной оттенок. И Гидаспов почувствовал разницу. Но держался молодцом. У секретаря ЦК и лидера ленинградских коммунистов не дрогнула бровь даже тогда, когда в зале, где проходила пресс-конференция, разразился скандал. Кто-то из журналистов спросил у Нерознака, верно ли говорят о нем, что он вышел из партии. Нерознак подтвердил: да, недавно вышел. Для меня эта новость тоже была неожиданной.
Эта сцена, конечно же, не осталась без последствий. Нашлись доброхоты, доложили наверх: секретаря ЦК Гидаспова поставили в глупейшее положение. А может, он сам пожаловался, точно не могу сказать, как было. Во всяком случае, после окончания пресс-конференции он высказал мне все, что думал по этому поводу. Секретарь ЦК против переименования, а его оппонент, оставивший партию в трудный для нее момент, за возвращение исторического имени Санкт-Петербург. И вот секретарь ЦК должен оппонировать какому-то ученому, да еще беспартийному, да еще при включенных телекамерах и диктофонах.
Ко мне подходили знакомые корреспонденты, сочувствовали: да, теперь беды не оберешься. Печать широко расписала этот случай, невиданный дотоле. Показали сюжет и в программе «Время». Не знаю, как другим, а мне такой плюрализм понравился. Хоть какое-то оживление в работе пресс-центра, а то совсем скукота одолела. Журналисты перестали ходить. Маленький скандальчик подстегнет интерес.
Но мои начальники думали иначе. Раньше пресс-центр работал под руководством Дегтярева — заведующего идеологическим отделом. Но вскоре произошло переподчинение. Пресс-службу возглавил лично член Политбюро и секретарь ЦК Лучинский, замкнув ее на себя и выведя из подчинения идеологического отдела.
Напрасно мои сотрудники ходили к Петру Кирилловичу с просьбой не выводить хотя бы руководителя пресс-службы из штатов идеологического отдела. Занимающиеся средствами массовой информации сектора без пресс-центра будут однорукими. Без этих секторов пресс-центр будет одноногим. Появятся дубляж, параллелизм в работе. Начнутся межведомственные трения. Но Петр Кириллович был непреклонен.
Пресс-центр был нужен ему, чтобы хоть чем-нибудь руководить, чтобы хоть какое-либо, пусть самое крошечное, подразделение аппарата непосредственно подчинялось ему. Лучинский курировал средства массовой информации, а работники, занимавшиеся ими, находились в штате идеологического отдела, которым занимался другой секретарь — Дзасохов. Странная получалась штука: секретарь ЦК, а без «своего» отдела. Отсюда и стремление Петра Кирилловича заполучить себе хоть какое-нибудь структурное подразделение.
Руководителей «своих» подразделений назначали сами секретари. Как правило, это были их люди. Я же в аппарате был ничейным, не входил ни в чьи команды, которые обожали тайны, многозначительность, интриги. На моих глазах разыгралась драма, когда человеку ни за что ни про что наплевали в душу. Один инструктор исполнял обязанности заведующего сектором. Казалось бы, его надо назначать на вакантную должность, тем более он успел проявить себя за довольно продолжительный срок с положительной стороны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
