Читаем без скачивания Любовь властелина - Альбер Коэн

— Да, строго говоря, верно, но если она еще и замужем, было бы неплохо добавить: в отсутствие вашего рогоносца, чтобы ее рассмешить. Если женщина смеется — она твоя. Но, в принципе, зачем вообще писать письмо? Лучше позвать ее на ужин со всякими соленьями, потом чуток барабульки, и уже до десерта она воспылает.

— Увы, ты прав, — согласился Проглот, — рыба и соленья способствуют любви. И в море, говорят, Венера родилась. Так я написал в моем трактате по медицинской поэзии.

— Или же, — сказал Михаэль, — я кусаю серебряный экю на ее глазах, перекусываю его надвое зубами, и тут же она без ума от меня. Или же, если я с ней танцую, я даю ей понять посредством некоего изменения моего организма, что она мне нравится. Это их не отталкивает, если в это время нашептывать им красивые слова, преисполненные уважения.

— Вот уж, правда, в тебе должна быть арабская кровь, — съязвил Проглот, у которого внезапно вызвали отвращение полные губы Михаэля. — А теперь помолчи, ибо наш малыш возвращается.

— Час ночи, — сообщил Маттатиас.

Он встал, сказал, что вынести такое человек не в силах, что его сжигает на медленном огне долг, исчисляемый в швейцарских франках, на счетчике этой машины, который ежеминутно увеличивается. Добившись от Михаэля обещания о компенсации, он подошел к шоферу такси, с отвращением протянул ему сумму, обозначенную на счетчике, пожелал переломать все кости на его гибельном пути и ознакомил с совершенно неожиданной информацией о нравах его ближайшей прямой родственницы по женской линии.

Усевшись на мельничный жернов и вновь нацепив свой редингот, Проглот исполнял обязанности впередсмотрящего, в метре от земли, не думая об опасности. Он то складывал ладонь козырьком, то, нацеливаясь своей знаменитой морской подзорной трубой, напряженно всматривался в горизонт, готовый объявить о прибытии дамы.

— Земля! — внезапно вскрикнул он сдавленным голосом.

Тут же Михаэль отправился к лесу, где были привязаны две лошади, а наблюдатель осторожно слез со своего насеста, охваченный странным чувством. Значит, любовь существует, подумал он. Эта высокая и дивно сложенная женщина, направляясь к ним, двигалась навстречу своему счастью, легонько виляла бедрами, привлеченная счастьем, шагала навстречу счастью любви.

— Спасайся кто может, — приказал он и пустил ветры, чтобы облегчить свой разум, почувствовать себя в наилучшей форме и обрести дар красноречия, свободный от всякой материальной заботы.

Не имея ни малейшего желания знакомиться с дьявольской изменницей, Маттатиас отошел в сторону, а Соломон, побелевший от робости, но послушный приказу, вытянулся во фрунт. Когда она появилась перед ними, как статуя юности, маленький человечек, наоборот, густо покраснел и, совершенно потеряв голову, отвесил ей низкий поклон.

— Счастлив познакомиться, милейшая, — осмелился он прошептать.

Что же касается Проглота, он приблизился с достоинством, благосклонно оглядывая гостью и положив руку на сердце но, в то же время пытаясь оценить на глаз горностаевое манто, перекинутое через ее руку.

— Сэр Пинхас Вольфганг Амадей Солаль, — представился он с широким приветственным жестом. — Мой творческий псевдоним — Проглот, я стильный джентльмен, часто моюсь, и притом, друг всего человеческого рода и скромный родственник господина Солаля, которого я держал на коленях в восьмой день его жизни во время обряда обрезания, это я говорю без всяких неприличных и неуместных намеков, и от имени которого, будучи наделен полномочиями опосредованно, или же по умолчанию, это уж как вам больше понравится, я приветствую ваше появление пылкими словами, вдохновленными Песнью песней, глава шестая, стих десятый, чтоб вы знали, там о той, что появилась, как утренняя заря, прекрасная, как луна, сияющая, как солнце, но грозная, как полки со знаменами. Короче, хау ду ю ду? Сэр Пинхас, повторяю, почетный джентльмен и мыслящий тростник, благородный израильтянин и светский носитель фрака, но сегодня я в рединготе, поскольку пребываю в промозглой местности, бывший ректор и страдалец от скоротечного туберкулеза с самой нежной юности! — Он драматически закашлялся, и с улыбкой прокомментировал: — Вот доказательство правдивости моих слов! Плюс к тому, двенадцать малолетних детей, вот уже долгие годы умирающих от голода! В общем, несчастный отец и галантный кавалер, обреченный на вечное страдание!

Сказав так, он снова шаркнул ногой, приподняв свой цилиндр. Она завороженно оглядывала по очереди обоих чудаков, долговязого босого меланхолика и пухленького коротышку, застывшего в поклоне, как будто он искал в траве червячков, и, по-видимому, полагавшего, что эта поза придает ему солидности.

— Да пребудет Ваша очаровательная светлость с миром, — продолжал Проглот, — и пусть ни одна забота не мучит вас в связи с тем, что имеет касательство к вашему драгоценному, но достойному свиданию в чудесном месте танцев. Вот тот малозначительный тип с усами отправился за средством лошадиного передвижения для Вашей милости, вернее сказать, за лошадиным средством передвижения, чтобы отвезти вас куда вашей душе угодно, и уж будьте спокойны, вскоре вас ждут танцы и фруктовое мороженое в изобилии! Так что, не тревожьтесь, ведь единственная вещь в мире имеет значение, а именно — благотворительность и щедрость к бедным, жалкой человеческой категории, к которой я имею несчастье относиться, — заключил он со страдальческой улыбкой, обнажающей длинные зубы, держа при этом цилиндр вверх ногами, как плошку для сбора пожертвований.

Приняв позу робкого, но достойного ожидания, он молчал, а в это время Соломон, потихоньку улизнув, занимался каким-то таинственным делом, склоняясь к граве. Обнаружив, что его блестящий цилиндр по-прежнему пуст, Проглот избрал другую тактику для того, чтобы смягчить сердце этой дочери гоев, наверняка ужасной упрямицы.

— Какая прекрасная ночь, не правда ли, дорогая мадам? — продолжал он. — Просто-таки бархатная ночь, весьма располагающая к томлению сердца, и она вынуждает меня выразить, не без такта и всех сопутствующих приличий, мои искренние пожелания по поводу сладчайших мороженых и приятнейших танцев, короче говоря, всех радостей, которых только ваша душенька пожелает. — Он выразительно вздохнул. — Да, юность следует проводить в забавах, законных или же нет, и я выказываю толерантность и понимание, проявляя самые отеческие чувства. И тем шире становятся мои взгляды, что вижу я перед собой само воплощение юности в зените и красоты в таком изобилии, что я охотно готов сравнить Вашу светлость с кобылицей, впряженной в колесницу фараона, или же, что еще лучше, с хорошенько нафаршированной шейкой совсем молодого гусенка, с добавлением большого количества семени пинии. — (Она закусила губу, сдерживая рвущийся хохот.) — Я, кстати, заметил, что благородство идет рука об руку с очарованием и красотой! — (Он кашлянул, сделал паузу. Что это она его молча разглядывает? Он решил задеть патриотическую струнку.) — Ах, милая дама, как я рад оказаться в вашей Женеве, ведь Женева — моя третья или четвертая родина, и я искренне уважаю ее жителей за их добродетельные привычки. Что касается некоторых мелких неприятностей, которые были причинены Мигелю Сервету,[15] — ну, что ж, еггаге humanum est! Ладно, забудем и простим. Вернемся лучше к добродетельным привычкам, вот, например, какая прекрасная вещь ваш Красный Крест! У меня слезы на глаза наворачиваются! Inter arma caritas.[16] Воистину благородный девиз! Я только хочу добавить к этому, что милосердию должно быть место и в мирные времена! Короче, дорогая подруга, выложив все карты на стол, честно заявляю, что я оставил в больнице дядю Салтиеля, который-таки стонет на своей кровати, снедаемый желтухой, и отправился в это место, удаленное от всех городских удобств, не только затем, чтобы принести вам уверения в моем почтении и поговорить о милых пустяках, как светские люди, но еще и затем, признаюсь, удрученный как есть отсутствием денег, чтобы добиться некоторого законного прибытка!

Он выделил голосом два последних слова, поскольку язычница явно была не из догадливых. Вновь надев цилиндр, он ждал, скрестив руки на груди и расставив ноги. Ну что, решится она наконец или нет, эта скупердяйка? Тут появился Михаэль, ведущий под уздцы двух лошадей. Отодвинув в сторону Проглота, он преклонил колено перед красавицей и поцеловал подол ее платья. После чего, встав, он взял ее за талию и, сжав чуть крепче, чем необходимо, поднял и посадил на белую лошадь — боком, по-дамски.

— Мне так жаль, — улыбнулась она Проглоту, — но у меня нет с собой денег.

— Это не страшно, Ваша светлость, — живо отозвался он. — Я-таки принимаю также вексели и чеки, которые вполне годятся для оплаты, и как раз у меня с собой карандаш и бумага! И к тому же, мои девочки дрожат от холода, и стук их зубов слышен аж до замка градоначальника! — добавил он, лаская нежным взглядом и рукой горностаевое манто. — Несчастные всегда хотели теплого облачения, и ночью во сне они мечтают о нем. Само собой разумеется, дорогая наша благодетельница, они будут благословлять вашу щедрость, и вдобавок вам Бог стократ воздаст за нее! — заключил он, ловко хватая манто, которое Михаэль тут же вырвал у него и вернул всаднице. — Будь ты проклят, отниматель горностаев! — закричал Проглот. — И да прокляты будут останки твоей похотливой прабабушки!