ключом. Казалось, он постоянно недоволен тем, как выглядит со стороны. Сначала он стоял, воздев одну руку, как оратор-популист. Потом сел и подпер рукой подбородок. Но вскоре и эта поза показалась ему не слишком удачной, он снова вскочил и встал так, чтобы продемонстрировать мускулатуру верхней части спины. Сначала ему показалось, что на него падает слишком много света, и это не позволяет подчеркнуть двойственность его характера. Потом света оказалось слишком мало — при таком освещении подбородок получался недостаточно выразительным. Он улыбался, пока не вспомнил, что показывает зубы, затем нахмурился.
— Не могу придумать, как лучше встать, — со вздохом признался он. Все это время он болтал без умолку. — Знаете, почему я так привлекателен? Потому что у меня ноги прямые.
Он явно ненавидел и боялся своих повелителей. Одной из его любимых тем для беседы было стальное кольцо, которое он носил на большом пальце правой руки — злобная игрушка с острым шипом вместо камня. Однажды, мрачно объяснил Великий Каир, его нынешние хозяева напали на него. Настанет день, когда ему снова придется опасаться их. Неожиданно он вскочил и закричал:
— Представьте себе картину! На меня нападают! Я рассекаю противнику лоб! Кровь тут же заливает ему глаза, и я делаю с ним все, что захочу!
Он так размахивал руками, что опрокинул оловянную вазочку с засахаренными анемонами.
Так прошла ночь. По просьбе Эшлима в комнату принесли еще несколько светильников, а для карлика — поднос с анисовым печеньем и напиток, который он называл «кофе служанки». Это питье готовили, нагревая молоко на медленном огне с большим количеством сахара, одновременно кроша туда промасленную гренку, а потом запекали до тех пор, пока на поверхности не образовывалась толстая корка. Карлик с наслаждением пил эту смесь, закатывая глаза и потирая солнечное сплетение, в то время как Эшлим, тайком выглядывая из-за мольберта, зевал и делал вид, что продолжает рисовать. Комнату выстудило, и кошки жались у его ног или бегали вокруг, подбирая кусочки пищи, которые им бросал Великий Каир.
Светало, когда снаружи раздался приглушенный треск. Карлик встал и торопливо прошел в соседнюю комнату. Эшлим нашел его на балкончике: приподнявшись на цыпочки, коротышка смотрел вниз на Братьев Ячменя.
— Спой нам песенку, карлик! — орали они. — Или сказку расскажи!
Послышалось пьяное пение, прерываемое хохотом и звуками отрыжки. Братья попытались взобраться на балкон по гнилой стене — а может быть, хотели проломить ее. Потом с удвоенной силой замолотили в дверь, явно намереваясь ее вынести. Гулкое эхо разнеслось по заброшенным пустырям Монруж. Карлик молча помахал им рукой, глядя куда-то поверх крыш, но на скулах у него заходили желваки, словно от зубной боли. Эшлим был напуган, но для виду сохранял спокойствие.
Где-то у подножия башни громко хлопнула дверь. Служители бросились врассыпную. В конце концов все снова стихло, но карлик еще некоторое время стоял у перил. Когда он все-таки повернулся, было очевидно: он надеялся, что остался в одиночестве. Пару секунд он взирал на Эшлима с неприкрытой ненавистью, потом проговорил так, словно это стоило ему невероятных усилий:
— Видите, как они меня изводят? Не хочу, чтобы они появились на моем портрете. Поторопитесь. Если они увидят вас здесь, то непременно все испортят.
Эшлим кивнул и пошел собирать мольберт.
Карлик стоял в дверном проеме, наблюдая, как художник упаковывает мел и бумагу.
— Что за дела у вас в чумной зоне, Эшлим? — спросил он спокойно. Его лицо ничего не выражало. Заметив смущение портретиста, Великий Каир рассмеялся.
— Можете ходить куда душе угодно! Мои люди оставят вас в покое, если я скажу. Но не забывайте: у вас новый заказ.
Ни один звук не нарушал предутреннюю тишину. И пока Эшлим пробирался между заброшенными башнями и заполненными мусором траншеями, ему казалось, что город сжался в одну-единственную черную точку в дальнем углу огромной, равнодушной карты мира.
«На этой неделе, — написал Эшлим в своем дневнике, — Высокий Город не может думать ни о чем, кроме как о Братьях Ячменя. Что они носят, куда направляются, что будут делать, когда наконец туда доберутся — все это вдруг стало необыкновенно интересно. Самый жгучий вопрос: где они живут? Вчера Ангина Десформес по секрету сообщил, что они обитают в Посюстороннем квартале, в домике у какого-то работяги. Сегодня утром я услышал нечто противоположное: они ночуют в плавучем домике у причала Линейной массы и коротают время, бросая в канал все, что подвернется под руку. Полагаю, завтра выяснится, что они скупили все здания на Ураниум-стрит и тайно вырыли под тротуаром склеп — для себя и своего карлика…»
Он чувствовал, что за этой дурацкой озабоченностью не стоит ничего, кроме желания лишний раз уличить Братьев Ячменя в дурном поведении.
«Теперь, когда мне довелось побывать в башне на Монруж и полюбоваться на это безумное строительство под Хааденбоском, — приписал он, — я не склонен доверять подобным предположениям».
* * *
Эшлим постарался выбросить из головы историю с Великим Каиром — насколько возможно. Скорее всего ему очень не хотелось признавать, что привычный для него образ жизни мог быть так легко нарушен. В качестве дополнительной меры он занялся заказами в Мюннеде — и весьма рьяно.
«В большинстве своем, — писал он, — мне приходится писать женщин средних лет. Они скучны, образованны и… как бы это выразиться помягче… обладают артистической натурой. С их легкой руки я вхожу в моду. В настоящее время они, конечно, сходят с ума по Братьям Ячменя, а близость чумной зоны наполняет их восторгом и ужасом. Однако они по-прежнему обожают поболтать о Полинусе Раке, который остается их любимцем, несмотря на растущий ажиотаж вокруг «Die Traumunden Knaben»: многие считают, что ставить подобные спектакли в Высоком Городе слишком рискованно. Как и все мы, Рак надеется на финансовую поддержку со стороны этих дам и безумно робеет перед ними. Если пьеса провалится, это будет провалом и для Одсли Кинг. «Мечтающие Мальчики» — последняя ниточка, которая связывает ее с Высоким Городом, последнее дело ее жизни, которое не должно ее погубить. Дамы из Мюннеда, которые понятия об этом не имеют, предпочли бы сделать из ее состояния небольшой скандал. «Может быть, послать ей немного денег?» — спрашивают они у меня. «Боюсь, это будет нарушением карантина», — отвечаю я. Их такое положение дел не устраивает».
Он всегда терял двух-трех подобных клиентов, когда те обнаруживали, что портрет «не вызывает тех чувств», которых они ожидали.
«La Petroleuse[22] жалуется, что я сделал
