оседающее на землю тело и сунул его застывшему от изумления рабочему. А снаружи тем временем гремело:
— Да-а-амы и гос-по-да… на центра-а-альном ма-не-же… Летающие Сантелли!
— Andiamo, — сказал Джонни со зловещей ухмылкой и взял Марио под руку.
Тот протянул свободную руку Томми, и они трое, обнявшись, вышли под свет прожекторов. Там к ним присоединилась Стелла, спустившаяся с помоста для оркестра. И здесь Томми понял: какова бы ни была причина — пусть даже необходимость сплотиться перед лицом чужака — Марио снова стал самим собой.
Через несколько часов Марио сидел на нижней полке, обхватив голову руками. Он был бледный и осунувшийся, но, увидев входящего в купе Томми, тихо рассмеялся.
— Коу Вэйленд нормально сел на поезд?
— Что с ним сделается, — ответил Томми. — Только злой, как взбесившийся слон. Черт, Марио, да его так и подмывает кого-нибудь убить.
Марио горько хохотнул.
— Сперва ему придется признаться, что он пьет перед шоу, а я не могу представить, как он это сделает. Ну и денек выдался, а?
Он встал, взял Томми за плечи и нежно приобнял.
— Везунчик… — умоляюще произнес он.
Томми оттолкнул его.
— Катись к черту. За кого ты меня принимаешь?
— Хочешь, чтобы я на колени встал?
Хватка на плечах усилилась, и Томми дернулся, испуганный яростью в интонациях и железных пальцах. Марио, заметив это, разжал руки. Врезался в полку и что-то пробормотал на итальянском.
— У нас был трудный сезон, — сказал Томми, вздрагивая. — Я думал, мы справляемся. А ты начинаешь эту фигню в раздевалке… чуть мне плечо не вывихнул…
Он отвернулся, боясь расплакаться при воспоминании о пережитых боли и унижении.
— Иногда я думаю, что ты свихнулся!
— Я так себя веду, да? Везунчик, тебе станет легче, если я скажу, что мне до смерти стыдно?
Не стало. Наоборот, сделалось хуже.
— Ты всегда такой, — сказал Томми, продолжая стоять спиной. А затем жалобно спросил: — Марио, что мы будем делать? Так и будем играть друг у друга на нервах? Может, ты хочешь на время разойтись, отвлечься на кого-то другого?
— Нет! — выпалил Марио каким-то не своим голосом — хриплым и ужасным — и судорожно притянул Томми к себе.
С минуту они стояли в покачивающемся купе, напружиненные и неподвижные, и Томми мельком подумал, что вспышка ярости, пожалуй, лучше невыносимой мешанины чувств. Потом с лица Марио безо всякого предупреждения ушло все напряжение, он наклонился и прижался ртом к губам Томми.
— В следующий раз не жди, пока я дойду до этой стадии. Сразу бей в зубы.
Выглядел парень неважно, но выражение нечеловеческой скорби пропало. Когда он говорит: «Оставь меня в покое», он молит о помощи. А у меня не хватило мозгов понять.
Марио бережно развернул его.
— Как плечо?
— Болит.
— Давай разомну. Или хочешь, Джонни позову?
Томми покачал головой. Джонни слишком многое замечает.
Сняв рубашку, он лег на нижнюю полку, а Марио, усевшись позади, принялся растирать ему спину — сильными бесстрастными движениями.
— Так лучше?
— Да, теперь хорошо.
Массаж продолжался, прикосновения постепенно превратились в ласку. Взяв Томми за плечи, Марио осторожно перевернул его и навис сверху.
— У нас есть незаконченные дела, — мурлыкнул он. — Мы начали в Лоутоне, Оклахома, помнишь? И мы больше не в раздевалке.
Марио полностью забрался на полку и лежал практически на Томми, упираясь руками в подушку по обе стороны его головы. В этот момент Томми ощутил, что вся боль и отчаяние дня, вся горечь и унижение — все это стоило таких секунд.
Марио поцеловал его, и Томми закрыл глаза, сдаваясь.
А затем Марио вдруг окаменел и вскинул голову, поворачивая побелевшее лицо к открывшейся двери купе.
— Простите, если прерываю, — сказал Коу Вэйленд.
Томми подумал, что никогда не видел на человеческом лице выражение такой неприкрытой ненависти.
— Я пришел к вам, ублюдкам, думал вымаливать прощение, выпрашивать еще один шанс. Вы же меня ни в грош не ставите, долбанные педики. Ага, Модник здесь и его сладкий мальчик… Я хотел на коленях приползти, извиниться, что облажался. Но, вижу, вы слишком заняты!
Дверь захлопнулась. Томми, слабо привалившийся к стене, слишком потрясенный, чтобы полностью осознать произошедшее, услышал, как Марио разразился горьким звенящим смехом.
— Как говорил один знаменитый клоун, — сказал он, наконец, абсолютно бесцветным тоном, — la commedia é finite!
Поезд гремел и качался. Марио, все еще всхлипывая от истерического смеха, встал задвинуть щеколду.
— М-да, запирать дверь, когда лошадь уже украли… Иди ко мне, piccino. Давай…
— Марио… — Томми, перепуганный, сидел, опустившись на колени.
— Ой, ладно тебе, какая теперь разница? — отмахнулся Марио с тем же жутким смехом. — Все равно сезону конец. Подожди и увидишь.
Его руки сомкнулись вокруг шеи Томми в удушающей хватке, и Томми позволил опрокинуть себя на полку, чувствуя за обреченным смехом отчаяние утраты. И вдруг он задумался, было ли это несчастье, это разоблачение тем, чего Марио добивался весь этот ужасный день.
ГЛАВА 2
Март 1947 года. Зимняя квартира цирка Старра не изменилась. Знакомое нагромождение шатров, аппараты, клубки проводов, выведенные на прогулку животные… Причудливая картина опустевшего цирка, где еще не дают представлений: место, с виду заброшенное, но кипящее загадочной скрытой жизнью где-то за кулисами.
Марио, медленно ступая по мокрой траве, прошел к шатру воздушников, где они год назад выступали на смотре для Фортунати. Стоящий там коренастый мужчина оглянулся:
— Вот и ты!
— Привет, Лионель.
Они пожали руки.
