«Ясно, стало быть, что толпа, внешним образом проявляющая гнев или ненависть, тотчас же и в самом деле почувствует себя рассерженной, причем ей легко дойти и до преступления.
Все отдельные лица, составляющие толпу, окажутся находящимися в таком же психологическом настроении, в какое попадает человек лично оскорбленный. Поэтому и преступление, ими сообща совершенное, будет реакцией (справедливой или не справедливой, но вполне понятной) на это оскорбление, действительное или предполагаемое, а не каким-нибудь бессмысленным варварским актом.
Интенсивность эмоции растет прямо пропорционально количеству лиц, одновременно и в одном месте ее переживающих, – это неоспоримый психологический закон. Потому-то восторг или негодование и доходят до крайней степени в театрах и народных сборищах.
Попробуем, например, анализировать, что происходит в зале, в которой говорит оратор. Предположим, что сила эмоции, переживаемой последним, в минуту появления на кафедре равняется десяти и что при первых же его красноречивых словах половина этой эмоции передается слушателям, которых 300 человек. Каждый из них будет реагировать на нее аплодисментами или напряженным вниманием, что создаст в зале движение. Но это движение почувствуется всеми одновременно, и потому на каждого слушателя будет влиять не одна только эмоция оратора, но и та, которая овладела тремястами его товарищей. Если предположить, что на него опирается только половина этой эмоции, то и тогда сила ее будет равняться уже не пяти, а пяти, помноженным на триста, то есть семисот пятидесяти».
В толпе, конечно, эмоции не передаются таким образом от всех к одному и, следовательно, не представляют такого характера органической концентрации. Там, напротив, передача идет бессистемно, неправильно, и потому часть эмоций – надо в этом признаться – пропадет бесследно. В таких случаях интенсивность эмоции не соответствует обыкновенно числу индивидуумов и нарастание ее совершается менее быстро. Но, однако же, общий закон этим не нарушается. Он только проявляется более неопределенным и смутным образом, но самые эти смутность и неопределенность производят свое влияние. Всякий шум, всякий крик, именно потому, что он является неопределенным или неверно понятым, производит на толпу более сильное впечатление, чем должен бы был произвести в действительности. Воображение каждого индивидуума начинает сильно работать; каждый становится более доступным для внушения и с необычайной быстротой перескакивает от одной идеи к другой. Ферменты всех страстей поднимаются из глубины души, подобно тому как при химических реакциях из разных веществ получаются новые, из разных чувств возникают новые страшные эмоции, до тех пор в душе человеческой не возникавшие.
Вот в этих-то случаях – при невозможности не только понять правильным образом, но даже ясно слышать и видеть происходящее – малейший факт принимает необычайные размеры и малейшего вызова бывает достаточно для того, чтобы подвинуть толпу на преступление. В этих-то случаях толпа убивает невинных, даже не выслушав их, потому что, как говорит Максим дю Кан, «для нее достаточно одного подозрения, чтобы составить себе глубокое убеждение».
Вполне естественно, стало быть, что раздражение и гнев толпы весьма быстро, благодаря только влиянию численности, переходят в настоящее бешенство и доводят ее до самых ужасных преступлений.
Это роковое влияние численности, которое мы старались объяснить, подтверждается наблюдениями всех натуралистов. Известно, что храбрость животных усиливается прямо пропорционально их количеству. По словам Фореля, даже муравей, который смело идет на смерть, когда окружен товарищами, в одиночестве делается трусом и бежит от малейшей опасности.
Тот же автор в одном из своих опытов дает нам наилучшее доказательство справедливости закона о влиянии числа сражающихся на их одушевление. Взяв из двух отчаянно дравшихся армий по нескольку муравьев, он посадил их вместе в один и тот же сосуд; при этом муравьи, только что бывшие смертельными врагами, стали относиться друг к другу по-дружески.
Не доказывает ли это, что воинственность и жестокие инстинкты вызываются в толпе ее численностью?
Но если в состав толпы, как бы она ни была мала, попадают сумасшедшие или прирожденные преступники, то жестокость ее становится дьявольской.
«В 1870 году коммунарские часовые заметили поспешно идущего человека. “Стой! Кто такой? Куда идешь?” Человек оказался с усами – значит, он жандарм. “Расстрелять жандарма!” – кричит толпа, причем особенно горячится одна женщина с ружьем в руке и патронташем на поясе. Эту женщину зовут Марселина Эпильи. Нечего и говорить, что толпа единогласно присудила прохожего к смертной казни. Поволокли его к стене, но он оказался очень энергичным, стал бросаться на своих палачей и многих сшиб с ног. Вскоре, однако ж, успели его повалить. Кто-то выстрелил и ранил его в левую руку. Раненый приподнялся. Тогда Марселина вскричала: “Пустите меня с ним покончить!”, приставила ружье к груди бедняка и выстрелила, а так как он продолжал еще двигаться, то добила его».
По поводу жестокостей, совершенных коммунарами, Максим дю Кан пишет: «Это были простые разбойники, выдумывавшие предлог для своих злодеяний. Убивая лучших людей страны, они говорили, что устраняют врагов народа; воруя, они говорили, что отнимают национальное имущество; поджигая, они говорили, что воздвигают препятствия для монархической армии. Под этими предлогами они грабили имущества и казенные, и городских касс, и частных людей, а жгли все что могли. Только одни пьяницы были откровенны – они говорили, что хотят пить, и разбивали бочки. Все, одним словом, подчинялись только своим преступным инстинктам, а политика стояла на последнем плане».
В 1789 году толпа не ограничивалась воровством да убийством, она доходила до садизма над телами м-м Ламбалль, Дарю и одной цветочницы из Пале-Рояля. Один бывший солдат, Дамиен, вырезал сердце генерал-адъютанта Лале и ел его, причем «кровь текла у него изо рта по усам».
Во всех этих ужасах большое участие принимали 40 тысяч преступников, толпами бродивших по улицам Парижа в 1793 году. В самом деле, когда в 1750 году в Париже был бунт, вызванный невыносимым деспотизмом полиции, и обозленная толпа бросилась громить полицейскую префектуру, то один из служащих в последней предотвратил погром, приказав отворить все двери, причем толпа сразу успокоилась. Но это может случиться только тогда, когда в толпе нет преступных элементов или их очень мало.
Так, в Риме в 1889 году бунт кончался только битьем стекол, но между арестованными не нашлось ни одного заведомого преступника. Наоборот, если деказвильская стачка 1886 года была особенно кровавой, то это потому, что преступный элемент преобладал среди стачечников.
Глава 15. Индивидуальные факторы (продолжение). Политические преступники по страсти
1) Преступники по страсти. У таких лиц благородные черты физиономии, в предыдущем случае (у преступников случайных) едва намеченные, выступают особенно резко, преувеличенно. Признаков вырождения у них не бывает. Примером может служить Брут.
При взгляде на физические особенности 60 политических мучеников, описанных Айалой, мы найдем, что у 26 из них лицо вполне правильно и красиво; у четверых только выражение несколько ненормально; один бледен и с узким лбом, у некоторых слегка выдаются скулы; 2 – рахитичны; 26 – высокого роста, и только 3 очень малорослы.
Из 30 известных нигилистов 18 отличаются правильностью и красотой физиономий, а именно: Перовская, Гельфман, Бакунин, Лавров, Стефанович, Михайлов, Засулич, Оссинский, Антонов, Иванова, Желябов, Чернышевский, Зунделевич, Фигнер, Пресняков; у 12 имеются некоторые аномалии, но в легкой степени.
Из итальянских революционеров красивыми и правильными физиономиями обладали: Дандоло, Пома, Порро, Шаффицо, Фабрици, Пепе, Паоли, Фабретти, Пизанане и прочие.
Из французских революционеров, обладавших красивыми лицами, надо упомянуть о Демулене, Барра, Бриссо, Карно. Карл Занд был также очень красив, равно как Орсиньи и Ш. Корде.
Вообще итальянские самые крупные революционеры обладали физиономиями, так сказать, антипреступными. Широкие лбы, прекрасные бороды, правильные черепа, мягкий и ясный взгляд обобщают их как бы в одну семью, хотя на самом деле они происходили из самых разнообразных местностей. Признаки вырождения нашлись только у одного – в высшей степени честного Соттокорнолы.
2) Возраст и пол. Женщины и юноши 18–25 лет в этой категории преступников преобладают.
Режи замечает, что почти все цареубийцы были очень молоды: Соловьев, Шатель, и Стопе имели по 18 лет; Занд – 25, Рено – 20, Баррьер и Бут – 27, Алибо – 26, Ш. Корде – 25, Менье – 23, Монкази – 22, Отеро – 19. Между анархистами Чикаго Лингу было 20 лет, Швабу – 23.
Демаре пишет: «Ввиду того что энтузиазм и готовность жертвовать собой суть болезни молодости, наполеоновская полиция особенно следила за юношами 18–20 лет».
