Читаем без скачивания Сальватор - Дюма-отец Александр

– Кто это был, друг мой? – спросила она.

– Не знаю, милая Розетта, – ответил Людовик. – Думаю, что два запоздалых прохожих, возвращающихся домой.

– Я так испугалась, – сказала Роза.

– Я тоже, – прошептал Людовик.

– И ты испугался? – произнесла девушка. – Ты! Испугался? Я-то могла испугаться, потому что меня напугала Броканта…

Людовик кивнул, что означало: «Черт побери! Мне это прекрасно известно!»

– Должна тебе сказать, милый друг, – продолжала Роза, – что я была занята чтением той книги, которую ты мне дал. Ну, ты знаешь, «Поль и Виржиния».О, в ней все так прекрасно! Так красиво, что я и не думала идти спать.

– Милая Розочка!

– Да, так и есть. К тому же я знала, что ты придешь. Вот поэтому и не шла к себе… Да, к чему это я?

– Ты сказала, дитя мое, что Броканта очень тебя напугала.

– Ах, да! Именно так! Но теперь ты здесь, и мне больше не страшно.

– Еще ты сказала, что книга «Поль и Виржиния»так тебя увлекла, что ты и не собиралась ложиться спать.

– Да. Представляешь, мне казалось, что я вижу сон и что этот сон о том периоде моей жизни, про который я забыла. Скажи-ка, Людовик, ты так много знаешь: правда ли то, что я уже жила до того, как появиться на свет?

– О! Бедное дитя! Ты своими красивыми пальчиками прикоснулась к самой великой тайне, которую пытаются познать люди на протяжении шести тысяч лет.

– Значит, ты ничего про это не знаешь? – грустно спросила Роза.

– Увы, нет! Но почему ты думаешь над этим вопросом, Розетта?

– Сейчас объясню: читая описание края, где жили Поль и Виржиния, этих огромных лесов, холодных водопадов, прозрачных ручьев, лазурного неба, я подумала, что в моей первой жизни, про которую я вспомнила только когда начала читать книгу «Поль и Виржиния»,я уже жила в таком же краю, как они. И видела уже деревья с широкими листьями, фрукты, такие же огромные, как моя голова, золотое солнце, море небесного цвета. Однако же я, к примеру, никогда в жизни не видела моря. И все же, когда я закрываю глаза, мне кажется, что я лежу в гамаке Поля, что такая же черная женщина, как Доминго, качает меня и поет мне песню… О боже! Мне кажется, что вот-вот я вспомню слова этой песни. Постой, постой!..

Рождественская Роза закрыла глаза и сделала усилие, чтобы порыться в глубинах памяти.

Но Людовик с улыбкой пожал ее ладонь.

– Не утомляйся, милая сестричка, – сказал он. – Это бессмысленно. Ты ведь сама говоришь, что это – сон. И ты не сможешь вспомнить, дитя мое, о том, чего ты не видела и не слышала.

– Возможно, что это и сон, – грустно произнесла Рождественская Роза. – Но в любом случае, друг мой, я видела во сне очень красивую страну.

И она погрузилась в сладостную и глубокую задумчивость.

Людовик не стал мешать ей мечтать: в темноте ночи он увидел, как над его головой светилась ее улыбка.

Но потом ему показалось, что эта ее задумчивость слишком затянулась. И он спросил:

– Итак, бедное дитя, ты сказала, что Броканта очень тебя испугала?

– Да, – прошептала Роза, кивнув, хотя она и не расслышала полностью то, о чем только что спросил Людовик.

А тот прочел мысли девочки, словно раскрытую книгу.

Она мечтала о прекрасной стране в тропиках.

– Броканта дура, – снова произнес Людовик. – И я эту дуру отругаю лично.

– Вы? – удивленно спросила Рождественская Роза.

– Или попрошу об этом Сальватора, – снова произнес молодой человек, слегка смутившись. – Ведь Сальватор может говорить в вашем доме все, что хочет, не так ли?

Этот вопрос окончательно вывел девочку из задумчивости.

– Да, он волен говорить все, что угодно, друг мой, – сказала она. – Он у нас в доме царь и бог. Все, что мы имеем, принадлежит ему.

– Все?

– Да, все. Вещи и люди.

– Надеюсь, Рождественская Роза, вы не входите в число этих вещей и людей? – спросил Людовик.

– Простите меня, друг мой, – ответила девочка.

– Как! – со смехом произнес Людовик. – И ты принадлежишь Сальватору, моя маленькая Роза?

– Конечно.

– В каком же качестве?

– Разве мы не принадлежим людям, которых мы любим?

– Вы любите Сальватора?

– Больше, чем всех других.

– Вы!.. – вскричал Людовик с удивлением, которое выразилось вздохом.

Потому что слово любить,слетевшее с губ девушки и относившееся к другому, больно ранило сердце Людовика.

– Значит, вы любите Сальватора больше всех на свете? – повторил он, видя, что Рождественская Роза не отвечает.

– Больше, чем всех других! – повторила девочка.

– Роза! – грустно произнес Людовик.

– Что случилось, друг мой?

– И ты еще спрашиваешь меня, что случилось, Роза?.. – воскликнул молодой человек, готовый зарыдать.

– Спрашиваю.

– Значит, ты ничего не понимаешь?

– Честно говоря, нет.

– Не вы ли только что сами сказали мне, Роза, что любите Сальватора больше всех на свете?

– Да, я сказала это. И могу еще раз повторить. Но почему это вас так огорчило?

– Любить его больше всех на свете означает любить меня меньше, чем его. Ведь так, Роза?

– Вас! Меньше, чем его!.. Тебя! Да что это ты такое говоришь, мой Людовик?.. Сальватора я люблю как брата, как отца… А тебя…

– А меня, Роза?.. – продолжил молодой человек, дрожа от удовольствия.

– А вас, друг мой, я люблю… как…

– Как?.. Ну же, Роза, как ты меня любишь?

– Как…

– Говори же!

– Как Виржиния любила Поля.

Людовик вскричал от радости.

– О! Милое дитя! Еще! Еще! Скажи мне, какая разница между любовью, которую ты испытываешь ко мне, и любовью, которую ты питаешь к другим людям! Скажи мне, что бы ты сделала для Сальватора! Скажи, на что бы ты пошла ради меня!

– Ладно, слушайте, Людовик: если бы, к примеру, умер мсье Сальватор, я была бы очень опечалена! Я была бы несчастна! Я никогда бы не смогла утешиться! Но если бы умерли вы… Если бы умер ты, – повторила девушка страстно, – я умерла бы вместе с тобой!

– Роза! Роза! Дорогая моя Роза! – вскричал Людовик.

Поднявшись на цыпочки, он притянул к себе ладони девушки и, когда они оказались на одном уровне с его губами, нежно поцеловал их.

Начиная с этой минуты, молодые люди стали обмениваться, нет, не словами, не звуками, а чистыми чувствами и пленительным волнением. Сердца их бились в унисон, дыхание слилось в одно.

Если бы кто увидел их в этот момент и заметил их сцепленные руки, он унес бы с этой улицы частичку их любви. Как уносят цветок из букета, как арию с концерта.

Не было ничего восхитительнее этого слияния двух чистых и непорочных душ, двух их целомудренных сердец, которые ждали от любви только таинственного очарования, только поэтического восторга. Это зрелище было самым сладостным из тех, которые были написаны пером или кистью со времен влюбленной Евы в райском саду до Миньоны Гёте. И эта Ева родилась на задворках цивилизации, не в Эдеме на горе Арарат, а в садах богемы.

Который уже был час? Бедные дети не смогли бы ответить на этот вопрос. Минуты проходили в такой нежности, что ни он, ни она не замечали в своем упоении биений крыльев времени.

И напрасно часы на колокольнях церквей Валь-де-Грас, Сен Жак-дю-О-Па и Сент-Этьен-дю-Мон со всей силы пробивали четверти часа, полчаса, полные часы: молодые люди не слышали боя их молотков. Даже если бы на улице ударил гром, они, конечно же, обратили бы на это не больше внимания, чем на падающие с неба звезды.

И все же Людовик вздрогнул от одного тихого звука, так не похожего на бой часов.

Рождественская Роза кашлянула.

На лбу молодого человека выступил холодный пот.

О! Он узнал этот кашель: именно против него бился молодой врач и с таким трудом победил его.

– Прости меня, Роза! Дорогая моя Роза! – воскликнул он.

– Простить за что? В чем вы передо мной провинились, друг мой? – спросила она.

– Ты замерзла, дорогое дитя.

– Я замерзла? – удивленно переспросила девочка, которую удивила и одновременно тронула эта забота Людовика.