Бесшумно подошел молодой бронзоволицый араб в темно-синем балахоне, с пестрой чалмой на голове. Скрестив руки на груди, он остановился в двух шагах от стола.
Фридрих поднял голову и сдвинул на затылок бархатную шапочку на пышных белокурых кудрях с едва заметной сединой.
— Что случилось? — спросил он по-арабски.
Слуга, ворочая белками, с таинственным видом наклонился и прошептал:
— Часовой вызвал сотника, сотник вызвал камергера, камергер приказал мне, твоему верному Осману, доложить тебе, государь, что приплыл рыбак, несмотря на бурю, и привез гонца, ободранного, как бедный дервиш, монаха, который имеет тебе передать что-то важное.
— Пусть камергер Иоахим приведет этого гонца сюда ко мне.
Араб, скользя босыми ногами по багдадскому темно-вишневому ковру, бесшумно исчез.
Император подложил под себя левую ногу в сиреневом шелковом чулке, перевязанную у колена голубым бантом, соединил пальцы в алмазных перстнях и беспокойно посматривал на тяжелую темную резную дверь.
«Какое важное известие? — думал он. — Теперь все известия важны… Набег беспокойного арабского султана?.. Дьявольская выходка злобствующих епископов, подстрекающих к вражде со мной французского короля?.. Новые буйства германских герцогов?.. Нет! Не то! Приехал на лодке в бурю? Монах-оборванец? Для меня сейчас самым важным является наступление через Тригестум на Венецию татарского войска. Вот где опасность! Вот где надвигающийся ужас! Вот где черная туча, которая может окутать мглою, пеплом, дымом горящих селений беспечную солнечную Италию… Бродяга? Оборванный монах? Неужели оттуда?»
Император поправил щипчиками фитиль масляной лампы.
Дверь приоткрылась. Вошел и остановился камергер Иоахим, в бархатном малиновом камзоле, с тонкой золотой цепью на шее… Поглаживая аккуратно подстриженную лопаточкой седую бороду, он выждал, пока за ним не проскользнул человек в длинной черной монашеской рясе и стал, подняв глаза к потолку, торопливо читать молитву, совершая крестное знамение.
— Подойди сюда! — сказал император. Он наклонился вперед, подпирая рукой подбородок, и пытливо всматривался в подходившего монаха, желая угадать, насколько тот заслуживает доверия.
— Ваше величество! — сказал почтительным, бархатным голосом камергер, соединив ноги в красных башмаках с серебряными пряжками. — Я позволил себе побеспокоить вас, так как гонец клянется именем Всевышнего, что он прибыл из грозного татарского стана и привез важные известия.
Фридрих, пораженный, откинулся назад на спинку кресла и острым взглядом пронизывал монаха.
— Здравствуй, брат во Христе!
— Да сохранит Господь Бог на многие годы нашего мудрого императора Фридриха! — ответил монах и поклонился в пояс, показав давно не бритую на макушке тонзуру [130].
— Кто ты? Как тебя зовут? Откуда прибыл? Говори, ничего не утаивая, как на исповеди.
Монах стоял спокойно. Его лицо загорело до черноты. Взлохмаченные волосы и полуседая неряшливая борода. На груди на медной цепочке большой крест из пальмового дерева. Его длинная одежда выцвела от солнца и дождей. Босые ноги в стоптанных и перевязанных бечевой сандалиях, рукава в отрепьях и истощенное лицо говорили о долгих скитаниях, но глаза оставались живыми и горели лихорадочным огнем.
— Мое имя — брат Иаков, родом я из Болоньи. Раб Божий из ордена тамплиеров. Ходил по бесконечным дорогам Вселенной, когда близ Спалато…
— Спалато?! — воскликнул удивленный император. — Продолжай дальше!
— Да, наш великий государь! Близ Спалато я был схвачен передовым отрядом татарских всадников. Один из них хотел меня заколоть, но я показал на этот крест на груди, на мои длинные волосы, выбритую макушку, и тогда другой татарин оградил меня и спас от гибели. После чего, захлестнув арканом, они поволокли меня в свой лагерь…
— Татарский лагерь?
— Да, великий государь!.. — Монах зашатался и ухватился за край стола. — Прости меня за слабость! Я от голода потерял последние силы.
Император ударил палочкой в висевший рядом на подставке бронзовый арабский щит. Раздался мелодичный звон. В дверях показался слуга-араб.
— Принеси кувшин крепкого вина, хлеба, апельсины и кусок сыру!
— Разреши, я сяду на пол? — сказал монах и опустился на пятки на ковер.
— Сейчас вино тебя подкрепит. А пока, брат Иаков, продолжай рассказывать, что испытал и увидел.
— Этот крест Господень оградил тебя! — многозначительно сказал камергер.
— По приказу своего великого хана татары очень уважают христианских священнослужителей и монахов, щадят их и не убивают.
Монах, видя, что его рассказ уже заинтересовал императора, с наслаждением причмокивая, стал пить небольшими глотками из серебряной кружки принесенное слугой вино и продолжал, растягивая свой рассказ:
— Я был доставлен в лагерь главного татарского императора…
— Император только один: августейший римский император! — поправил камергер.
— Прошу простить меня, скитальца-невежду! Но я имел в виду главного татарского владыку Бату-хана, облеченного необычайной безграничной властью над всеми.
— И ты его видел? — спросил Фридрих.
— Не только видел, но едва спасся из его лап.
— Как же это произошло? — Император сделал знак камергеру, и тот подлил монаху еще вина.
— Татары приволокли меня к берегу моря, где на бугре, на коврах, сидели главные татарские военачальники. Посреди них — сам Бату-хан, перед которым приходящие падали на брюхо.
— Какой он с виду?
— Еще молодой, сухощавый, загорелый, среднего роста, глаза раскосые, черные длинные перья на шлеме. Когда смеется, то показывает зубы, как у волка, острые и белые. А взглядом так и буравит каждого насквозь… Рядом с его шатром — я так и обомлел, даже руки похолодели, — несколько деревьев срублены в рост человека и наверху заострены, как копья. Если кто рассердит хана, его сажают на такой кол.
— И при тебе сажали?
— Нет, государь, Господь избавил меня от такого ужасного зрелища. Вместе со мной татарские всадники привели несколько славянских горцев.
— Пленных?
— Да, государь. Это смелые славяне. Живут на самых высоких горах. Своим сопротивлением они доставили татарам много затруднений, поэтому нескольких пленных притащили к самому Бату-хану. И он захотел посмотреть, что за удальцы такие славяне? Он сам их расспрашивал и предложил поступить в его войско. А те, израненные, избитые, в окровавленных повязках, ничуть не испугались и говорят: «Отпусти нас домой, к нашим женам и детям. А с вами, татарами, нам не по пути». Бату-хан их похвалил и каждому приказал нацепить на шею медальку, — называется «пайцза», — с его именем. Каждый, у кого такая медалька, большой человек и может через все войско татарское пройти свободно, и никто не посмеет его тронуть… Но немедленно вслед за этим он же приказал их казнить…
