Взглянув на новоприбывших раз-другой, алулы переставали их замечать. Спутники заняли отведенный им участок, развязали тюки, расстелили походные одеяла. Циклоп наблюдал за происходящим, но никак не реагировал. Фабраш не осмелился сходить к реке собрать клемов или наловить крабов и ограничился приготовлением самого простого ужина — зерновой каши с вяленым мясом. Циклоп выпил воды и засунул в глотку, без энтузиазма, немного каши. Тем временем вокруг него собрались дети, смотревшие на небывалое чудище широко раскрытыми глазами. К ним мало-помалу присоединились подростки постарше. Наконец один отважился спросить: «Он ручной?»
«Вроде бы не кусается, — отозвался Этцвейн. — Он прилетел на Дердейн в звездолете, то есть должен быть приучен к цивилизации».
«Вы его купили?» — поинтересовался другой отпрыск алулов.
«Нет, он остался в разрушенном корабле и не мог выйти. Мы его выпустили, а теперь хотим научиться с ним разговаривать».
«Он может показывать волшебные фокусы?»
«Насколько я знаю, нет».
«А танцевать он умеет? ■ — спросила девочка. — Давайте отведем его к музыкантам и посмотрим, как он кружится и кувыркается».
«Он не танцует и музыки не понимает», — заявил Этцвейн.
«Скучная тварь!»
Пришла женщина, отругала и разогнала детей — четверых путников оставили в покое.
Фабраш повернулся к Ифнессу: «Что вы собираетесь делать с чудовищем ночью? Сторожить его по очереди?»
«Не думаю, — возразил землянин. — Если он поймет, что его держат на привязи, то постарается сбежать. Мы его кормим, мы спасли его от смерти. Он это знает. Скорее всего, он останется с нами добровольно. Тем не менее, не помешает незаметно за ним наблюдать». Ифнесс обратился к одноглазому существу, пытаясь найти простейшую основу для общения — положил перед ним на землю, один за другим, три камешка, приговаривая «раз... два... три» и жестом приглашая циклопа к подражанию. Инопланетянин не шелохнулся. Ифнесс обратил внимание существа на яркие звезды в безоблачном ночном небе, показывая на различные ориентиры, даже схватил твердый сухой палец циклопа и направил на небо. «Либо он исключительно хитер, либо исключительно туп, — ворчал историк. — Как бы то ни было, если бы им управляла асутра, мы все равно не выжали бы из него никаких сведений. Жаловаться не на что».
Со стороны центрального костра кочевников доносились энергичные звуки музыки — Этцвейн пошел посмотреть на танцующих. Выстроившись в несколько рядов, молодые люди и девушки ритмично раскачивались из стороны в сторону, прыгали, вскидывая ноги, кружились по одиночке и парами с безудержным весельем. Музыка казалась Этцвейну простоватой, даже наивной, но такой же бодрой и откровенной, как танец. Среди девушек, на его взгляд, попадались настоящие красавицы, причем особой застенчивостью не отличавшиеся... Ему пришло в голову, что неплохо было бы что-нибудь сыграть — он даже повертел в руках оказавшийся не при деле инструмент нелепой, преувеличенно декоративной конструкции. Попробовав несколько аккордов, Этцвейн обнаружил, что лады на грифе расположены неудобно, а струны настроены непривычно. Он сомневался, что сможет импровизировать, предугадывая соответствие гармоний движениям пальцев, но присел, внимательно нагнувшись над инструментом, и сыграл короткую пьесу, пользуясь традиционной аппликатурой. Пьеса прозвучала странно, но интересно и даже приятно. Рядом, улыбаясь, стояла девушка: «Ты умеешь играть?»
«На других инструментах. Такого я никогда не видел».
«Откуда ты, какого тотема?»
«Я из Шанта, родился хилитом в кантоне Бастерн».
Девушка озадаченно покачала головой: «Это, наверное, очень далеко. Никогда не слышала о стране Бастерн. Вы охотитесь на рабов?»
«Нет. Мы с приятелем ездили смотреть на невиданные звездолеты».
«Я тоже не прочь взглянуть на звездолет!»
Хорошенькая, живая, одаренная прелестными формами незнакомка казалась расположенной к флирту. Этцвейн внезапно почувствовал сильное желание играть и снова наклонился над инструментом, чтобы разобраться в гармонической системе... Перенастроив струны по-своему, он обнаружил, что может брать аккорды в редко применявшемся музыкантами Шанта кодарийском ладу. Этцвейн осторожно повторил несколько фраз и в конце концов сумел кое-как аккомпанировать квартету, исполнявшему плясовую.
«Пойдем!» — сказала девушка. Она подвела его к музыкантам-алулам и передала ему переходившую из рук в руки кожаную флягу. Этцвейн позволил себе опасливо приложиться к горлышку. Водка обожгла горло — он засмеялся, пытаясь отдышаться. «Смейся еще! — приказала девушка. — Музыкант не вешает нос, даже если скорбь снедает душу. У него в глазах радужные искры!»
Один из музыкантов весьма неодобрительно поглядывал то на девушку, то на Этцвейна. Этцвейн решил вести себя скромнее. Подобрав требуемую последовательность аккордов, он присоединился к маленькому оркестру, набираясь уверенности с каждой минутой. Простецкая мелодия навязчиво повторялась снова и снова, но каждый раз слегка варьировала — задерживалась синкопой то одна, то другая доля, смещались звонкие акценты. Музыканты, по-видимому, соревновались, поочередно внося едва заметные изменения. Тем временем плясовая звучала все напряженнее и заразительнее — танцоры кружились вихрем, выбрасывая в стороны руки и ноги, дробно притопывая в отблесках костра...
Этцвейна интересовало, когда и каким образом ансамбль закончит игру. Он не хотел попасться в западню, старую, как мир: местные виртуозы, знающие условный сигнал, стараются надуть чужака, заставив его опоздать и глупо бренчать в одиночестве после заключительного аккорда. В начале последней вариации кто-то должен был подать знак — кивнуть, приподнять локоть, тихо присвистнуть, переступить с ноги на ногу... Этцвейн скорее почувствовал, нежели заметил, приближение последнего такта. Как он и ожидал, музыка внезапно смолкла. Этцвейн закончил вместе с другими, но тут же начал сольную вариацию в новом ладу, придавая первоначальной мелодии вызывающую остроту ритма и гармонии. Скоро местные музыканты не выдержали и заиграли снова, одни — ухмыляясь и подмигивая, другие — кисло поморщившись и пожимая плечами. Этцвейн засмеялся, нагнулся над уже знакомым грифом и начал вставлять пассажи и трели...
Наконец танцоры выдохлись, музыканты остановились. Девушка села рядом с Этцвейном, протянула ему флягу. Этцвейн выпил, опустил флягу на землю и спросил: «Как тебя зовут?»
«Я — Руна Ивовая Прядь, из клана Пеликанов. А ты кто?»
«Гастель Этцвейн. У нас в Шанте людей не причисляют к тотемам и кланам, только к кантонам. А еще там людей различали по цветам эмблем на ошейниках, но теперь мы ошейников не носим».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
