«Ладно, рыба, — тихо произнес, он. — Свой стиль игры ты продемонстрировала. Теперь подача переходит ко мне». Он стиснул удилище, резко потянул его на себя, всем корпусом откинувшись назад, и вдруг почувствовал, что рыба поддалась его усилию.
Это было всего лишь едва заметное колебание удилища, даже не движение, а тень движения, но он знал, что где-то там, в синих глубинах, огромная рыба чуть замедлила свой бег.
— Ну что, рыба, — пробормотал Шаса, внутренне возликовав, — тебе тоже больно, не так ли, а? — Он стал выбирать леску, мощно работая ногами, которые вдруг обрели прежнюю силу, и четыре раза плотно обернул шнур вокруг барабана — и теперь он твердо знал, что леска останется на этот раз на своем месте. Рыба наконец-то начала сдавать.
К исходу четвертого часа она уже была не в состоянии совершать прежние неудержимые рывки. Теперь она ушла на глубину, в глухую защиту, описывая медленные, чуть ли не расслабленные круги в трехстах футах под дрейфующей лодкой. Она легла на бок, оказывая в этой позе максимально возможное сопротивление все возрастающему давлению удилища и лески. Толщина ее тела достигала почти четырех футов в поперечнике, а весила она немногим менее трех четвертей тонны. Огромный полумесяц ее хвоста отбивал размеренный ритм, выпуклые глаза мерцали в подводкой полутьме, как гигантские опалы. Сиреневые и лазурные полосы пылали на необъятных боках, как северное сияние на полярном небе. И она кружила и кружила, ровно и неспешно, и этому, казалось, не будет конца.
Шаса Кортни скрючился в своем кресле, склонившись над удилищем; в этой согбенной позе он был похож на горбуна. Его второе дыхание и вызванная им эйфория давно уже улетучились. Он судорожно сгибал и разгибал ноги, как подагрик; каждая его мышца, каждый нерв молили о пощаде, но он как заведенный не мог остановиться.
Наступила заключительная фаза борьбы; между рыбой и человеком установилось смертельное равновесие. Сперва рыба уходила на предельное расстояние от лодки, и человек удерживал ее из последних сил; при этом его сухожилия натягивались не меньше дакроновой лески. Затем рыба описывала круг и проплывала под самой лодкой; на короткое мгновение нагрузка на леску спадала, и удилище ненадолго выпрямлялось.
Воспользовавшись этим, Шаса быстро пару раз наматывал леску на барабан и вновь впивался в удилище, когда рыба отправлялась прогуляться в другую сторону. На каждом круге он выбирал по нескольку футов лески, однако в полной мере расплачивался за них потом и кровью. Шаса знал, что силы его иссякают. Все чаще и чаще он думал о том, что все это может для него плохо кончиться. Ему казалось, что сердце в его груди превратилось в пульсирующий прохудившийся мешочек, чьи изношенные стенки вот-вот треснут по швам; его позвоночник то и дело пронизывала острая боль. Еще немного, и внутри у него что-то непременно оборвется и лопнет; но он все же собрал в кулак всю силу, что у него еще осталась, дернул за удилище, и рыба вновь уступила.
«Ну, пожалуйста, — упрашивал он ее. — Ты убиваешь нас обоих. Сдавайся же ты, дура».
Он вновь напряг все силы, рванул — и рыба сломалась. Она тяжело перевернулась, словно полузатопленное дерево, сдалась на милость победителя. Всплыла, вяло и обреченно, и голова ее появилась на поверхности так близко от кормы лодки, что Шасе почудилось, будто стоит ему наклонить удилище, и его конец коснется одного из этих огромных горящих глаз.
Она далеко высунулась из воды, обратив к небу свой грозный носовой отросток, и встряхнула головой, словно спаниель, пытающийся вытряхнуть воду, попавшую ему в уши во время купания. Тяжелая стальная постромка со свистом рассекала воздух вокруг нее, удилище сотрясалось и ходило ходуном. Его закрепленный конец, казалось, вот-вот вырвется из паза, а на другом конце бешено плясала леска, выписывая в воздухе замысловатые геометрические фигуры.
Проходили секунды, а рыба все еще стояла вертикально в воде, широко разинув страшную треугольную пасть, и трясла головой из стороны в сторону; это была последняя демонстрация ее мощи, перед которой Шаса был бессилен. Он ничего не мог предпринять. Удилище вырывалось у него из рук; стальная постромка извивалась и щелкала у него перед носом, как кнут в руке пастуха.
Он в отчаянии смотрел, как длинный стержень крюка шатается и дергается в приоткрытой пасти рыбы. Вращательные движения ее головы постепенно ослабляли его, вырывая из трещины в кости, в которой он засел.
— Перестань! — хрипло крикнул он рыбе и попытался опрокинуть ее на бок. Тут же он почувствовал, что крюк отцепился и заскользил по кости, потом опять где-то застрял. Рыба широко разинула пасть, и он увидел, что крюк непрочно зацепился за самый краешек черной твердокаменной пасти. Еще одно резкое движение головы, и он пулей вылетит наружу.
Собравшись с последними силами, Шаса поднялся на ноги. Ему удалось все-таки опрокинуть меч-рыбу на спину; потеряв равновесие, она шлепнулась обратно в море, подняв фонтан ослепительно-белой пены.
— Постромка, — прохрипел он матросу. — Возьми постромку.
Нужно было потянуть непосредственно за стальную проволоку, привязанную к крюку, и рыба уже не сможет сопротивляться.
В течение всего четырехчасового сражения никто, кроме рыбака, не имел права прикасаться к удилищу или леске, чтобы помочь ему. Таковы были жесткие правила спортивной этики, установленные Международной Ассоциацией Рыболовного Спорта.
Теперь же, когда борьба окончилась и побежденная рыба лежала на поверхности, команде разрешалось взяться за тридцатифутовый стальной трос, так называемую «постромку», к которому была привязана леска, и подтянуть рыбу к борту, после чего ей будет нанесен смертельный удар острогой.
— Постромку! — умолял Шаса матроса, который, перегнувшись через транец, руками в грубых кожаных перчатках пытался дотянуться до торчащего конца постромки. Он был у самых кончиков его пальцев.
Меч-рыба мирно покачивалась на волнах; они подбрасывали ее и болтали из стороны в сторону, как обыкновенное бревно.
— Ну, еще разок. — Шаса вновь привстал и поудобнее взялся за удилище. Он осторожно потянул, стараясь не делать рывков. Крюк держался на честном слове, самым кончиком, его острие почти целиком вышло наружу — малейшее сотрясение, и он совсем отцепится.
Второй матрос стоял наготове с острогой, массивным крюком из нержавеющей стали, прикрепленным к отсоединяющемуся древку. Как только этот крюк вонзится в бок меч-рыбы, охоту можно будет считать оконченной.
Верхний конец постромки был уже всего в шести дюймах от руки в кожаной перчатке, и тогда меч-рыба слабо взмахнула хвостом; это было ее последнее, но решающее усилие. Удилище слегка согнулось, как бы отвешивая поклон своему доблестному противнику, и крюк отцепился.
