предпочти сдаться в плен.
Все возы с награбленным добром достались псковичам. А как радовался освобожденный полон!
Особенно старался рыжебородый толстяк с глазами навыкате. Аж слезу пустил:
– Ах, вы ж, милые мои. Так их, так, супостатов… А мы их тоже молотили, ага!
Толстяк потряс окровавленной секирой, вероятно, подобранной здесь же, на лугу или в дорожной грязи. Потрясая, обернулся на трясущихся пленников и грозно вопросил:
– Тако, людищи?
Те испуганно закивали:
– Так, так.
По всему выходило, мужик-то – герой. Хоть и пленник.
– Ты кто таков будешь? – хмыкнув, поинтересовался князь.
Рыжебородый выпятил живот и приосанился:
– Батюшки-боярина Гюряты Степаныча воевода Дормидонт. Дормидонт Иович. Отныне – твой на веки слуга, княже!
– Что ж ты, Дормидонт Иович, усадьбу-то сдал? – недобро прищурившись, князь вспомнил слова Фимки, даже поискал парнишку глазами… да так и не нашел.
И не мог найти: лежал отрок в траве, средь таволги, пастушьей сумки и кашки, лежал с широко распахнутыми глазами, пронзенный злым тевтонским копьем. В мертвых очах отрока отражались равнодушные облака, медленно плывущие по высокому бледно-синему небу.
– Усадьбу то не я, то – холопи! – воевода пошлепал губищами. – Они не удержали, они. Ратников-то мало у нас было, ага.
Дормидонт Иович посмотрел на князя незамутненным взглядом, исходящим самой искренней преданностью, и добавил:
– Там, княже, и другой отряд орденский рыщет. С обозом да награбленным добром.
– С обозом, говоришь? Дорогу знаешь?
– А как же, господине!
– Веди!
Другой немецкий отряд догоняли зря – с ним уже расправился боярин Гюрята Собакин. Налетел со всей ратью, выбил рыцарей, а уж потом с десяток пленных кнехтов – повесил. Средь немецких наемников болтался на березовом суку и один оборванец.
– Этот – тоже немец? – усмехнулся Довмонт.
– Это – холоп мой беглый, – Собакин вдруг подобрел и присвистнул. – Это что же, княже? Выходит, мы с тобой этакую ораву побили! Ить немцев-то поболе нашего раз в пять было, ага!
– Славная победа, государь! – поддакнул ошивавшийся тут же воевода. – Добра всякого сколько… да полон… и свой-то полон отбили… Славно! Не стыдно и обратно во Псков.
Вот тут воевода Дормидонт Иович был полностью прав. Не стыдно!
* * *
В Чертов лес, расположенный за Псковой-рекой, местные жители почти не заглядывали – боялись. Слишком уж много в нем было урочищ, буреломов, болотин да всяких гиблых мест, где можно было запросто сгинуть, пропасть, так, что даже и косточек не сыщут. К тому же именно там, в Черном лесу, располагалась небольшая усадьба, хозяйка которой давно пользовалась среди псковичей самой дурной славной. Иногда и усадьбу ее так и называли – Ведьмин хутор. Так ведь и «чертовым»-то лес прозвали из-за ведьмы… правда, иные утверждали обратное, мол, именно потому колдунья там и поселилась, что «чертов», чтоб ближе к нечистой силе быть.
Так оно иль не так было – неведомо, однако слухи о хозяйке лесной усадьбы ходили разные, один другого ужасней. Говорили, что колдунья может запросто наслать на поля град, вызвать ураган, бурю, заговорить кого-нибудь, а если надо – то и навести порчу. Рассказывали и обратное – дескать, ведьма многих несчастных излечила, кого от лихоманки, кого от колик, а кого-то – даже и от падучей. Впрочем, слухи эти ходили лишь по ближним деревням, располагавшимся здесь же, в Запсковье. Городские же власти ничего такого не знали, не ведали. Ну, живет себе в лесу вдовица, своеземица – усадьбой владеет по праву, не какая-нибудь там беглая или кто. Ратников, правда, в ополчение и в дружину не выставляет – некого, но воинский сбор платит исправно. Вестимо – натурой: медом, пушниной, грибами сушеными да вяленой рыбой.
Окромя самой своеземицы, на усадьбе жило еще три обельных холопа, закуп-старик и две челядинки – старые девы. Не шибко много, да вот перебивались как-то, хозяйствовали. Владелица усадьбы в город не наезжала совсем, когда нужно что – отправляла закупа до холопей. Те брали лошаденку, навьючивали да вели по тропинкам, по гатям – проходимых-то дорог в Чертовом лесу не имелось, на телеге иль на санях не проедешь даже зимой. Что и говорить – урочище!
По такой-то вот тропе и пробирался нынче посланный хозяином Дементий. Хоть места эти с детства знал – все ж местный, – одначе заплутал, походил кругами, едва на тропинку выбрался. Выругался, глянул на солнышко да, сплюнув, зашагал себе дальше, выгадывая, как бы из господского-то серебра себе толику малую урвать. Так всегда все слуги выгадывают, честных-то нету, ага…
Чу! Услыхав где-то слева характерный звук спущенной тетивы, Дементий, не раздумывая, бросился грудью в траву, вжался в грязищу… Пролетевшая над ним стрела впилась в толстый ствол старой осины и зло задрожала. Видать, от обиды – промазала!
Слуга чуть отполз и, осторожно поднявшись на ноги, сделал два шага назад. Замерев, осмотрелся вокруг… и удовлетворенно кивнул, узрев разряженный самострел, прилаженный рядом, в кусточках, как раз напротив тропинки. Прямо на тропу он и был насторожен… на зверя? Иль все же на человека? На слишком любопытного путника, незваного гостя.
Сплюнув, Дементий пошел дальше куда более осторожно, пробирался неслышно, буквально как тень. Опытный душегуб, он вовремя заметил еще два самострела и одну волчью яму, прикрытую ветками и травой. Листва еще только-только пошла, ветки лежали голые – это и спасло проходимца, иначе обязательно угодил бы в яму.
– Ну, старуха! – не выдержав, выругался про себя путник. – Ну, ужо, ужо…
Долго ли, коротко ли, а все же выбрался Дементий на небольшую опушку. Распаханное поле явно недавно проборонили, видать, готовились к севу, невдалеке, за деревьями, виднелся луг, на котором паслись три бурые коровенки, ближе же к лесу располагался частокол, за которым виднелась высокая крыша, крытая светлой липовой дранкою.
За коровами присматривал пастух – согбенный седобородый старец с клюкой и недобрым взглядом. Он-то и узрел незваного гостя и, с невероятным проворством выскочив на тропу, зашипел, замахнулся клюкою:
– Кто таков? Почто пожаловал?
– К хозяйке твоей в гости, – как ни в чем не бывало ухмыльнулся Дементий. – Поди, холоп, доложи.
– Не холоп я!
– Мне все одно, кто ты. Живей давай, борода, кому сказано!
– Это кто ж здесь так орет-то? – слева вдруг возникла, словно бы ниоткуда, сутулая старуха в убрусе и широком платке, накинутом поверх сарафана добротного темного сукна. Подле старухи глухо рычал огроменный пес серой, с желтыми подпалинами, масти. Клыки у него были – ого-го! – и Дементий живо выхватил кистень:
– Собачку-то прибери – не пожалею. Ты – Ольга-вдовица?
– Зови меня Хельгой, – сверкнув очами, вдовица неожиданно улыбнулась, и Дементий пораженно ахнул. Не такой уж и старой оказалась эта лесная ведьма. Вернее сказать, даже и вовсе не старой, правда, не особо и молодой, лет хорошо за тридцать. Вытянутое лицо с породистым, с горбинкою, носом и сейчас казалось красивым, правда, кустистые брови и глубоко посаженные белесые, словно
