Я уставился в стол.
Неприятно, когда кто‑то читает твои мысли — те, которые ты сам загоняешь поглубже, чтобы их будто и вовсе не было…
— Она сомнет вас одним касанием, едва вы окажетесь к ней близко. Всех вас.
— Если повезет, я не окажусь к ней близко. Она вообще меня не заметит. Надо только по краешку прошмыгнуть… пока она спит… Вытащить одного человека.
— «Если повезет»… — передразнила меня Диана. — А если не повезет?
Я вздохнул. Пожал плечами:
— Вам‑то что за горе…
Диана нахмурилась:
— Прошу прощения?
— Вы говорите так, будто хотите, чтобы у нас все получилось, — усмехнулся я. — Странно…
— Странно? Отчего же?
— Я думал, вы должны желать обратного.
— Это почему же?
— Ну как… — Я пожал плечами. Поглядел на нее внимательнее. Дурочку валяет? — Вы же с ней одной породы.
Диана удивленно посмотрела на меня, высокие брови приподнялись еще выше. И кажется, она не играла… Вдруг Диана рассмеялась. Смех был искренний и совершенно не злой, и это разозлило меня еще больше.
— Что смешного?
Диана перестала смеяться. Покачала головой.
— Это для вас мы все на одно лицо, — очень мягко сказала она. — Часть мира, которая вам не нравится и которую вы решили уничтожать…
— А разве это не так?
— Влад, вы либо очень невнимательны, либо… — Диана улыбнулась, не договорив. — Я понимаю, для вас что я, что любая другая из нас — никакой разницы. Чем мертвее, тем лучше… Но почему вы решили, что этой разницы нет и для меня? Если уж на то пошло, с чего вы взяли, что меня вообще должна заботить жизнь женщины, совершенно мне чужой?
— Вы ведь знали ее…
— Иногда знакомство делает людей еще более чужими.
Я пожал плечами.
Не знаю. Может быть. Но ведь это все мелочи? У нас с Виктором тоже не все гладко было…
— Но она такая же, как вы, — сказал я.
— Такая же, — кивнула Диана. — Но не я.
Я отложил Курносого и внимательно взглянул на Диану. Очередная ловушка? Или…
Я ведь в самом деле воспринимаю их как всех вместе. Все они живут одинаково, и все они за одно и то же… Так? Вроде бы так. Но ведь до того как мы… до того как я нашел Диану, я ни разу не видел двух чертовых сук вместе. Даже во время ритуала. Я вообще не видел, как паучихи проводят ритуалы. Только жаб видел во время ритуала. А Старик если что‑то и рассказывал, я пропустил мимо ушей. И кто их знает, как они между собой ладят…
— Мне куда важнее ваша жизнь, чем ее, — сказала Диана. — Что будет со мной, если вы не вернетесь? Странно, что вы этого не понимаете…
Дожили! Одна чертова сука желает мне удачи против другой…
Диана заметила мою ухмылку:
— Я сказала что‑то смешное?
— Ну… Забавное‑то уж точно…
Диане было не до смеха. Она долго сверлила меня взглядом, словно взвешивала что‑то важное. Наконец вздохнула.
— Вы твердо решили, — не то спросила, не то констатировала она. — Мне вас не отговорить.
Я кивнул.
— Ну что же, — прищурилась Диана. — Тогда…
Холодный ветерок мазнул по вискам — и я тут же собрался, выдавливая ее прочь. Но она не собиралась отступать. И давила всерьез!
— Диана! — рявкнул я.
После вчерашнего я ее не боюсь, но бороться с ней сейчас — увольте. Как после штанги устают мышцы, точно так же после напряженной сосредоточенности устает воля. Теряется ясность ума, ослабевает самоконтроль и чувствительность… А мне сегодня все это ох как понадобится!
— Диана!
Но она не отступала. Давила, но не пыталась вломиться в глубину меня. Ее не интересовали ни мои эмоции, ни желания, ни мысли. Она пыталась всунуть в меня что‑то… Какой‑то образ… Кусочек памяти… Хотела поделиться тем, что было у нее самой.
Да бери же! — чувствовал я ее раздражение.
Парк был совсем небольшой, лишь в дальнем конце, за маленьким прудом, где кусты казались совсем непролазными, внутри была крошечная полянка, на которую никто не забредал — никто, кроме нее.
Прячась за кустами, чтобы никто ее не видел — ни ее, ни путь к ее тайной полянке, — она скользила сюда. Опустив голову, сжавшись в комок, отчего горб выпячивался еще больше, не видя никого и ничего, — и все равно чувствовала чужие взгляды, обжигающие, как хлест крапивой, когда ее замечали.
Эти взгляды были хуже чем зеркала…
Зеркала она ненавидела — зеркала и то чучело в них, сутулое, горб почти выпирал из‑за лопаток, и на странно короткой шее, почти не заметной между плечами, голова огромная, круглая, почти лысая, с выпученными белками глаз. Чучело, в которое какой‑то злой шутник загнал ее. Почему‑то она глядела на мир из этого чучела. Была им.
Она старалась не глядеть в зеркала, она воевала с ними, она почти научилась их побеждать, но чужие взгляды! От них некуда было деться. Она могла опустить глаза и все равно чувствовала их. Словно снова оказывалась перед зеркалом, от которого не могла отвести глаза, пока те сами не отводили от нее взгляда. О, эти взгляды хуже зеркал, гораздо хуже, это были злые зеркала, злые и живые: они кричали, кричали не словами, а чем‑то таким, что было злее и больнее слов.
Они были разные, как разными бывают лица и голоса, но в каждом из этих взглядов было одно и то же: отвращение, и брезгливая жалость, и досада. Досада, что вот эта уродина опять попалась на глаза, ходит по земле, портит этот чудесный солнечный день…
Она чувствовала их, даже не отрывая глаз от своих стоптанных туфель, с трудом налезших на ее несоразмерно большие ступни, крупные, широкие, какие‑то даже не то что мальчишеские — мужские. Она чувствовала их, когда они даже не смотрели на нее. Тогда, правда, это было не так больно. Тогда они переставали быть злыми зеркалами, отражавшими ее…
Тогда что‑то другое отражалось в них, но это было неважно, она помнила, как они могут отражать ЕЕ. Какой ОНА отражается в них, и ей хотелось кричать, ей хотелось содрать с себя это чучело, хотелось пропасть из этого мира зеркал и обжигающих взглядов, и она спешила, семенила своими слишком большими ступнями в стоптанных туфлях, опустив глаза, бежала в парк, в дальний угол, куда редко кто заходил, а если и заходили, они не знали, что кусты на том берегу пруда не сплошные заросли, что в середине есть полянка…
Она лежала на траве, свернувшись клубочком, пока не успокаивалась, со страхом ощущая, как какое‑то злое зеркало приближается, она не могла видеть, но чувствовала сквозь листву кустов, через полотнище пруда, — она знала, что где‑то по дорожке, с той стороны пруда, идет, движется это злое зеркало, и она замирала, боясь выдать себя, пока не осознавала с облегчением, что и на этот раз зеркало удаляется, оставляя ее одну, оставляя в покое наконец‑то…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
