потому что интересно.
— Ваш любимый редактор?
— Тут сложнее. Не успеваешь полюбить какого-нибудь редактора всей душою, как его уже снимают.
— Как же вы все-таки пишете вдвоем?
— Так вот все-таки и пишем, препираясь друг с другом по поводу каждой мысли, слова и даже расстановки знаков препинания. И самое обидное, что, когда мы будем сдавать эту рукопись в редакцию, нас обязательно попросят вычеркнуть две строчки и дописать полторы страницы. А сделать это очень трудно, потому что, как уж было сообщено, мы не научились плавно высказываться.
1932
На зеленой садовой скамейке
На бульваре сидели бывшие попутчики, союзники и враги, а ныне писатели, стоящие на советской платформе. Курили, болтали, рассматривали прохожих, по секрету друг от друга записывали метафоры.
— Сельвинский теперь друг ламутского народа.
— А я что, враг? Честное слово, обидно. Затирают.
— Тогда напишите письмо в «Литгазету», что вы тоже друг. Так сказать, кунак ламутского народа.
— И напишу.
— Бросьте, Флобер не придал бы этому никакого значения.
— Товарищ, есть вещь, которая меня злит. Это литературная обойма.
— Что, что?
— Ну, знаете, как револьверная обойма. Входит семь патронов — и больше ни одного не впихнете. Так и в критических обзорах. Есть несколько фамилий, всегда они стоят в скобках и всегда вместе. Ленинградская обойма — это Тихонов, Слонимский, Федин, Либединский, Московская — Леонов, Шагинян, Панферов, Фадеев.
— Комплектное оборудование критического цеха.
— Толстой, Бабель, Пришвин никогда не входят в обойму. И вообще вся остальная советская литература обозначается значком «И др.»
— Плохая штуками др.» Об этих «и др.» никогда не пишут.
— До чего же хочется в обойму! Вы себе и представить не можете!
— Стыдитесь. Стендаль не придал бы этому никакого значения.
— Послал я с Кавказа в редакцию очерк. И получаю по телеграфу ответ: «Очерк корзине». Что бы это могло значить? До сих пор не могу понять.
— Отстаньте. Бальзак не придал бы. этому никакого значения.
— Хорошо было Бальзаку. Он, наверное, не получал таких загадочных телеграмм.
— Можно рассказать одну историю?
— Новелла?
— Эпопея. Два человека перевели на венгерский язык повесть Новикова-Прибоя «Подводники». Повесть очень известная, издавалась множество раз. Свой перевод они предложили венгерской секции Издательства иностранных рабочих в СССР. Через некоторое время повесть им с негодованием возвратили, сопроводив ее жизнерадостной рецензией. Я оглашу этот документ.
— Оглашайте!
— Вот что написали о книге уважаемого Алексея Силыча: «Обывательское сочинительство с любовью и подводными приключениями без какого-либо классового содержания. Ни слова не сказано о движении, которое превратило империалистическую войну в гражданскую, и это сделано двумя русскими писателями».
— Почему двумя?
— Не перебивайте. Дайте дочитать «…двумя русскими писателями. Не только слепота, но преступно намеренная слепота. Матросы Новикова и Прибоя…»
— Что за чушь!
— Слушайте, слушайте!
— «…Матросы Новикова, и Прибоя бессознательно идут на войну…» Ну, дальше чистая материнская ласка: «…все это теряется в тошнотворном запахе каналов лирики… Матросы не знают марксизма-ленинизма. Этот роман из-за своего содержания даже не достоин обсуждения».
— Кто это написал?
— Чья чугунная лапа?
— Фамилию!
— Автора рецензии зовут Шарло Шандор.
— Надо сообщить в МОРП.
— Да не в МОРП, а в МУР надо сообщить. Это уже невежество со взломом.
— А мне кажется, что Свифт не придал бы этому никакого значения.
— Ну, вы не знаете Свифта. Свифт снял бы парик, засучил бы рукава коверкотового камзола и разбил бы в этом издательстве все чернильницы. Уж я знаю Свифта. Он хулиганов не любил.
— Братья, меня раздирают противоречия великой стройки.
— Десятый год они тебя уже раздирают. И ничего, потолстел. Стал похож на председателя велосипедно-атлетического общества.
— А все-таки они меня раздирают, и я этим горжусь. Тя-я-я-жко мне! Подымите мне веки! Нет, нет, не подымайте! Или лучше подымите. Я. хочу видеть новый мир. Или нет, не подымайте! Тя-я-я…
— В самом деле, человек как будто страдает.
— Да нет. Просто выпал из обоймы и очень хочется обратно. А в обойме уже лежит другой писатель, гладенький, полированный в новом галстуке.
— Скажите, о чем автор думает в ночь перед премьерой своей первой пьесы?
— О славе, которая его ожидает.
— О кладбищенских венках, которые вдруг могут поднести нетактичные родственники.
— А может быть, он думает о позоре, о кашляющем зале, о непроницаемых лицах знакомых.
— Вернее всего, думается ему о том, как он, потный, трусливый и неопытный, вылезет на сцену, чтоб раскланиваться с публикой. И лицо у него будет, как у нищего. И всем будет за него совестно, и какая-нибудь девушка в зрительном зале даже заплачет от жалости.
— То ли дело вторая или третья пьеса. Выходишь напудренный, томный Вертинский, кланяешься одной головой. А на премьере первой пьесы сгибаешь все туловище.
— Мольер не придавал этому никакого значения.
— Читал я дневник Софьи Андреевны Толстой.
— Только не рассказывайте содержания. Все читали.
— Нет, я к тому, что моя жена тоже… вроде Софьи Андреевны… описывает мою жизнь.
— Воображаю, какие там интересные подробности. «Сегодня мой Левочка очень сердился на вегетарьянский завтрак, требовал мяса. До самого обеда ничего не писал. В обед съел много мяса. Катался в трамвае, чтобы освежиться. Не писал уже до вечера. Потом приходили люди из провинции, спрашивали, в чем цель жизни. Сказал, что не знает. Ужинал с аппетитом». Вот и вся ваша жизнь, как на блюдечке.
— Что это за шутки? Что за интеллигентский нигилизм.
— Бросьте. Фукидид не обратил бы на это никакого внимания.
— Дид Фукидид, он же запорожец за Дунаем.
— Шпильгаген не сказал бы такой глупости.
— Ну, не знаете вы Шпильгагена.
1932
Королевская лилия
Богатые врачи или бывшие присяжные поверенные любят искусство.
Не думайте, что это вредное обобщение. Здесь нет желания произвести выпад, бросить тень или, скажем, лить воду на чью-то мельницу. Это просто невинное наблюдение.
Врачи (и бывшие присяжные поверенные) двигают искусство вперед. Да, да, и обижаться тут нечего!
Было бы смешно, если бы все женщины вдруг обиделись, узнав, что в немецкой научной книге «Уголовная тактика» имеется следующая формула: «Женщины никогда не сознаются».
Конечно, обидно читать такое решительное утверждение, но уголовная практика показала, что женщина, совершившая какой-нибудь антиобщественный поступок (кража, хипес, притонодержательство), действительно никогда не сознается на
