же большими, тонкими пластинками агата.
— Нет, — подняв голову, Евлентьев смотрел на луну. Там, высоко в небе, она была освещена невидимым уже солнцем, которое в это время полыхало где–то над Испанией.
— Значит, он не знает, что мы здесь?
— Никто этого не знает.
— Скоро домой…
— Не хочется? — Евлентьев оторвался наконец от луны и посмотрел на Анастасию.
— Не то чтобы не хочется… Страшновато.
— Почему?
— Не знаю, — Анастасия передернула загорелыми, бронзовыми плечами. — Почему–то.
— Ерунда. Пройдет. Ты, наверное, съела что–то нехорошее, а? — улыбнулся Евлентьев. Бородка у него отросла, усы тоже налились силой и полнотой, но выгорели, совсем обесцветились и на загорелом лице казались еще светлее.
— Вы договаривались встретиться после отпуска?
— Нет. Он сам меня найдет. Когда найдет.
— Значит, ты вроде того, что… На длинном поводке?
— Тебе никогда не хотелось пробежаться по лунной дорожке? — спросил Евлентьев, разливая в стаканы остатки «Черного доктора».
— Знаешь, есть такой прием… Вдоль дома протягивают толстую проволоку, а на нее цепляют кольцо с цепью… Второй конец цепи, естественно, пристегнут к собачьему ошейнику. И вот собака вроде и на цепи, но бегает… Вроде и бегает вдоль дома, но на цепи… Хорошая придумка, правда? — Анастасия в упор посмотрела на Евлентьева. — Мы еще возьмем вина?
— Конечно. И по шашлыку. Если ты не возражаешь.
— Настаиваю! — весело закончила Анастасия. Он перешел через дорогу, и шашлычник, уже знавший его, тут же вручил два шампура с осетровыми кусками.
Анастасия за это время, не выходя из–за столика, взяла бутылку вина — киоск находился на расстоянии вытянутой руки.
Когда они выпили по стакану вина и съели по куску осетрины, Евлентьев положил ладонь на прохладное плечо Анастасии.
— Значит, так… Самохин не знает, что мы здесь. Я не знаю, где Самохин.
Думаю, что в Москве его нет.
— Лег на дно? — спросила Анастасия.
— Возможно. Мне неинтересно, чем он руководствуется, когда едет в Патайю или в Майами. Это его дело. Я, например, приехал в Коктебель и не жалею об этом.
Я снова приеду, если смогу.
— Со мной?
— С тобой, если ты не возражаешь.
— Не возражаю, — быстро ответила Анастасия. — Даже настаиваю.
— Самохин запретил мне звонить ему. И я не хочу этот запрет нарушать. Он сам позвонит, когда сочтет нужным. — Евлентьев сознательно говорил казенными фразами, как бы уже этим отстраняясь от Самохина, их отношений и всего, что с ними связано. — Я не хочу постоянно помнить о нем, думать о нем…
— Потому что ты и так постоянно помнишь о нем и думаешь о нем, — улыбнулась Анастасия.
— Возможно… Но я не хочу при этом еще и говорить о нем.
— Да, я виновата… Мне не надо было затевать этот разговор. Прости.
— Думаю, он не позвонит в ближайшие месяц или два…
— А нам хватит денег на эти месяц или два?
— Хватит. Если мы сможем обойтись без осетрины и «Черного доктора».
— Обойдемся, Виталик. Я уже насытилась и тем и другим.
— Но этот шашлык ты доешь?
— И твой тоже! — рассмеялась Анастасия громче и охотнее, чем ей хотелось. Это был единственный разговор о том, что ожидало их в Москве.
Через два дня они сели в поезд и сутки провели в душном, грязном купе.
Прихваченный в дорогу «Черный доктор» закончился к вечеру первого же дня, но ни Евлентьев, ни Анастасия об этом не жалели. Впереди их ждали другая жизнь и другие напитки. В купе они ехали вдвоем — с наступлением счастливых времен поезда ходили полупустые даже в самый разгар летнего сезона. Отшатнулись моря от людей, ушли куда–то за горизонт, в другие страны.
На Курский вокзал поезд прибыл к вечеру, на закате.
На последние прихваченные с собой деньги Евлентьев взял такси, и за сотню тысяч рублей они добрались до улицы Правды. Москва показалась им такой же пыльной и изможденной от жары, какой они оставили ее почти месяц назад. На Садовом кольце были пробки, на Тверской пробки, и только их улица Правды выглядела свободнее и даже вроде прохладнее. Лишь возле их дома было обычное столпотворение — к вечеру у банка собирались желтые броневики для перевозки денег и расхаживали потные охранники в серых одеждах и с автоматами на животах.
— Приехали, — сказал водитель, останавливая машину.
— Похоже на то, — отозвался Евлентьев. Сам не зная почему, он не решился сказать водителю, в каком доме они живут, к какому подъезду подъехать, в какую арку въезжать.
Таиться стал Евлентьев. Сам того не замечая, он постоянно вносил еле заметные поправки в свои слова, поступки, словно пытался этим замести следы.
Расплатившись, он постоял, ожидая, когда таксист отъедет и скроется за поворотом на Тверской, и лишь после этого повернулся к Анастасии. Она все видела, все замечала.
— Уехал, — сказала она.
Почти сто метров не доехал таксист до их дома, и эти сто метров Евлентьев тащил на себе два чемодана, достаточно тяжелых. Проходя мимо мастерской Варламова, Евлентьев заметил, что окно светится, рамы чуть приоткрыты, изнутри слышался приглушенный хохот. Похоже, Зою снова посетили представители высшего разума, и она бесхитростно делилась впечатлениями.
— Зайдешь? — спросила Анастасия.
— Позже.
— Опоздаешь на самое интересное.
— Они для меня все снова повторят, — усмехнулся Евлентьев. — Подробностей будет еще больше.
Самохин позвонил в сентябре, в самом начале месяца. Уже чувствовалось приближение осени, но погода стояла теплая, жаркая, хотя утренняя прохлада время от времени напоминала, что лето позади. Н тротуарах шелестели опавшие листья, отменяли летние электрички, в них уже не было надобности.
Звонок Самохина и встревожил Евлентьева, и обрадовал его — кончились деньги. Он и сам не мог этого не заметить в себе — обрадовался. Несильно, н явно, но промелькнуло что–то в душе не то светлое, не то теплое.
— Наконец–то, — сказала Анастасия.
Для нее это было избавлением от ежедневного ожидания. Если она и не обрадовалась звонку, то ощутила хотя бы облегчение. Если объявился Самохин, значит, кончилась эта томительная, тягостная неизвестность.
— Ты будешь вести себя грамотно? — спросила Анастасия. — Мудро?
— Знаешь, чем отличается умный человек от мудрого? Умный человек может выкрутиться из любых трудностей, в которые только его угораздит попасть.
— А мудрый?
— Мудрый в них не попадает. Поэтому вести себя мудро уже не смогу, я уже попал в некоторое деликатное положение.
— Тогда выкручивайся. — Анастасия сидела по своему обыкновению в кресле, забравшись в него с ногами, в отведенной в сторону руке Держала длинную сигарету, с кончика которой поднималась тонкая струйка дыма. С экрана ей опять предлагали что–то есть, что–то пить, чем–то мазаться, запихивать в себя какие–то тампоны и приобщаться таким образом к
