я.
Он перевел взгляд на дверь, затем снова на меня.
— Я случайно встретил старых друзей, ты этих людей не знаешь — они заядлые путешественники и несколько зим провели в Италии и во Франции. Кажется, они встречались с твоей кузиной, когда она была замужем за Сангаллетти.
— Ну и что же?
— Оба пользовались дурной славой за безудержное мотовство и беспутный образ жизни. Дуэль, на которой убили Сангаллетти, произошла из-за нее. Мои друзья сказали, что были в ужасе, узнав о женитьбе Эмброза на графине Сангаллетти. Они предрекали, что за несколько месяцев она спустит все его состояние. К счастью, этого не случилось. Эмброз умер раньше, чем ей это удалось. Мне очень жаль, Филип, но такая новость крайне встревожила меня.
И он опять стал ходить взад и вперед по комнате.
— Никак не думал, что вы опуститесь до россказней каких-то там путешественников, — сказал я ему. — Да кто они такие? Как смеют повторять злобные сплетни десятилетней давности? Они бы не осмелились повторить их перед кузиной Рейчел.
— Сейчас важно не это, — ответил крестный. — Сейчас меня заботят жемчуга. Извини, но как твой опекун, каковым и останусь еще три месяца, я требую, чтобы ты попросил ее вернуть колье. Я верну его в банк к другим драгоценностям.
Пришел мой черед мерить шагами гостиную.
— Вернуть колье? — спросил я. — Но как, как я могу просить ее об этом? Сегодня вечером я подарил колье ей на Рождество. Все, что угодно, только не это.
— В таком случае я должен сделать это за тебя, — сказал он.
Я вдруг почувствовал, что мне ненавистны его застывшее лицо, его упрямая поза, его бесчувственность.
— Будь я проклят, если позволю вам! — сказал я.
В душе я пожелал крестному очутиться за тысячу миль от меня, пожалел, что он не умер.
— Послушай, Филип, — сказал крестный, — ты слишком молод, слишком впечатлителен; я понимаю, тебе хотелось что-нибудь подарить своей кузине в знак уважения. Но фамильные драгоценности — нечто большее.
— Она имеет на них все права, — возразил я. — Если кто-нибудь и имеет право носить наши фамильные драгоценности, то, видит Бог, это она.
— Да, если бы Эмброз был жив, — сказал крестный, — но не теперь. Драгоценности хранятся для твоей будущей жены, Филип, и, когда ты женишься, перейдут к ней. Кроме того, это колье не просто драгоценность. Когда мужчина из семейства Эшли женится, он позволяет своей невесте в день свадьбы надеть только это колье. Эта своего рода семейная традиция очень по душе окрестным жителям, и, как я уже говорил тебе, те, кто постарше, хорошо знают о нем. Твой опрометчивый поступок может вызвать пересуды. Уверен, что миссис Эшли в ее теперешнем положении они нужны меньше, чем кому бы то ни было.
— Сегодня вечером, — нетерпеливо сказал я, — все подумали, если они вообще были в состоянии думать, что колье принадлежит моей кузине. Пересуды из-за того, что она надела его… В жизни не слышал подобного вздора!
— Не мне говорить об этом, — сказал крестный, — но если начнутся всякие толки, то я сразу про них узнаю. Но в одном я должен проявить твердость, Филип. В том, чтобы колье вернулось в банк, где оно будет в безопасности. Оно еще не твое, чтобы ты дарил его, и ты не имел никакого права ездить в банк и забирать его без моего разрешения. Повторяю, если ты не попросишь миссис Эшли вернуть колье, то попрошу я.
В пылу спора мы не услышали шороха платьев на лестнице. Теперь было слишком поздно. Рейчел в сопровождении Луизы остановилась в дверях.
Она стояла, обратив лицо к крестному, который занимал позицию в центре гостиной.
— Извините, — сказала она, — но я невольно услышала ваши слова. Право, я не хочу, чтобы вы оба беспокоились из-за меня. Со стороны Филипа было очень мило позволить мне надеть сегодня фамильные жемчуга, а с вашей стороны, мистер Кендалл, вполне оправданно просить, чтобы их вернули. Вот они.
Она подняла руки и расстегнула фермуар.
— Нет! — воскликнул я. — За каким дьяволом?!
— Филип, прошу вас, — сказала она.
Она сняла колье и отдала его крестному. Он был не настолько бестактен, чтобы не смутиться, но облегчения тоже не сумел скрыть. Я увидел, что Луиза смотрит на меня с сочувствием. Я отвернулся.
— Благодарю вас, миссис Эшли, — сказал крестный с присущей ему теперь резкостью. — Вы понимаете, что это колье действительно часть имущества, находящегося под опекой, и Филип не имел права брать его из банка. Это был глупый, необдуманный поступок. Но молодые люди упрямы.
— Я вас отлично понимаю, — сказала Рейчел, — и не будем больше говорить об этом. Вам нужна для него обертка?
— Нет, благодарю вас, — ответил крестный. — Моего платка будет достаточно.
Он вынул из нагрудного кармана платок и очень осторожно завернул в него колье.
— А теперь, — сказал он, — Луиза и я пожелаем вам доброй ночи. Благодарю за восхитительный и чрезвычайно удачный обед, Филип, и желаю вам обоим счастливого Рождества.
Я промолчал. Не говоря ни слова, я вышел в холл, пропустил их в дверь и помог Луизе сесть в экипаж. Она в знак сочувствия пожала мне руку, но я был слишком взволнован, чтобы ответить. Крестный уселся рядом с ней, и они уехали.
Я медленно возвратился в гостиную. Рейчел стояла и пристально смотрела в огонь. Без колье ее шея казалась голой. Я остановился и молча глядел на нее, рассерженный, жалкий. Увидев меня, она протянула руки, и я подошел к ней. Я чувствовал себя десятилетним мальчиком, еще немного — и я бы заплакал.
— Нет, — сказала она со столь свойственной ей теплотой в голосе, — не надо расстраиваться. Прошу вас, Филип, пожалуйста. Я так горда, что однажды надела его, пусть ненадолго.
— Я хотел, чтобы вы носили его, — сказал я, — хотел, чтобы оно навсегда осталось у вас. Будь проклят этот старик!
— Ш-ш… Не говорите так, дорогой.
Я был настолько раздосадован и зол, что мог бы немедленно поехать в банк, пройти в кладовые и привезти с собой все драгоценности до единой, все камни, все самоцветы, и отдать ей со всем золотом и серебром в придачу. Я отдал бы ей весь мир.
— Теперь все испорчено, — сказал я, — весь вечер, все Рождество. Все пошло прахом.
Она привлекла меня к себе и рассмеялась.
— Вы совсем как ребенок, — сказала она, — который прибежал ко мне с пустыми руками. Бедный Филип!
Я отступил на шаг и взглянул на нее сверху вниз.
— Я не ребенок, — возразил я. — Мне двадцать пять лет без этих проклятых трех
